Арман Лану - Здравствуйте, Эмиль Золя!

Весь дом, в котором жужжат залетевшие с улицы насекомые, погружен в дремоту, но старый Золя уже проснулся.

Когда ему случалось вот так грезить, он часто думал о Сезанне, о живописи. Его все больше и больше разочаровывала революция в живописи, которая все еще продолжалась и которая уже подыскала себе святых: Сезанна — теоретика, Гогена — конкистадора, Ван-Гога — больного пророка истинной жизни.

Он высказал в адрес художников немало горьких слов, которые свидетельствуют не только о том, что командир был раздосадован, так как войска ушли вперед, оставив его позади, но и о глубоком непонимании их исканий. В 1889 году, когда Моне организовал сбор средств по подписке, чтобы купить картину «Олимпия» у вдовы Мане и затем передать ее в дар государству, то певец соборов и белых водяных кувшинок с удивлением получил от Золя письмо следующего содержания:

я очень огорчен, что не могу участвовать в подписке, о которой вы мне пишете… Я достаточно защищал Мане своим пером, поэтому не боюсь сегодня упрека в том, что не выторговываю ему славу. Мане займет свое место в Лувре, но надо, чтобы он сделал это сам, чтобы это явилось результатом широкого признания его таланта»[197].

После разрыва с Сезанном Золя стал испытывать нечто вроде отвращения к живописи.

2 мая 1896 года он откровенно поведал об этом в своей статье, опубликованной в «Фигаро»:

«…Да, тридцать лет прошло с тех пор, и интерес мой к живописи несколько поостыл. Я вырос, выражаясь образно, в одной колыбели с моим другом, моим братом Полем Сезанном, великим художником-неудачником, у которого только теперь разглядели черты гениальности… (sic). И вот после такой длинной ночи, продолжавшейся тридцать лет, я проснулся… Я остолбенел!

Прежде всего, меня поражает доминирующий светлый тон. Все стали похожи на Мане, Моне или Писсарро! Раньше, когда одно из их полотен помещали на выставке, оно напоминало широкое отверстие в стене, через которое струится яркий свет. Это было окно, открытое на природу, знаменитый пленер, проникавший в помещение. И вот сегодня уже нет ничего больше, кроме пленера, за который так поносили когда-то моих друзей и меня, писавшего о них…

Но, когда я обнаруживаю, до какого безумия довели за истекшие тридцать лет эту манеру письма, мое удивление перерастает в гнев… Мы справедливо утверждаем, что освещение предметов и лиц зависит от той обстановки, в которой они находятся, — под деревьями, например, обнаженное тело принимает зеленоватый оттенок, что таким образом постоянно происходит взаимное отражение, которое необходимо учитывать… Но кого не обескуражат эти разноцветные женщины, эти фиолетовые пейзажи и оранжевые лошади, которых нам преподносят, поясняя якобы научным образом, что они стали такими благодаря определенному отражению света или благодаря разложению солнечного спектра. О, эти дамы, у которых при лунном свете одна щека голубая, а другая — ярко-красная под абажуром! А чего стоят пейзажи, где деревья розовато-лиловые, реки и озера красные, а небеса — зеленые! Это чудовищно, чудовищно, чудовищно!»

Конечно, Золя критикует, и вполне справедливо, подражателей импрессионистов, которые шли по следам его друзей, но он ополчается также против своего брата Сезанна, великого художника-неудачника, Гогена (этих фиолетовых пейзажей и оранжевых лошадей), против других художников, кончая великолепными Вюийаром и Боннаром (дамы, у которых одна щека голубая, а другая — ярко-красная под абажуром). Памфлетист, рьяно защищавший картину «Завтрак на траве», перепугался, как та англичанка, которая покинула выставку Гогена с криком: «Red dog! Red dog!» (красная собака).

Живущий в Эксе ворчун Сезанн изредка спрашивал о Золя. Однажды он откровенно признался Иоахиму Гаске: «Ничто так не опасно для художника, как сближение с литераторами. Мне кое-что об этом известно. То зло, которое Прудон причинил Курбе, Золя мог бы причинить мне!» Немаловажную роль в их разрыве сыграл страх Сезанна, что Золя «захватит над ним власть». Сезанн признавал свою слабость, и пример Курбе тревожил его. Но Золя заметил Гюставу Кокьо:

«В образ? Клода Лантье я изобразил его черты (Сезанна) в смягченном виде, ибо, если бы я пожелал все сказать… Кроме того, он совсем не дорожит уважением людей. Он слишком презирает такие элементарные вещи, как гигиену, опрятный внешний вид, вежливую речь. Однако все это — и опрятный внешний вид, и уважение к самому себе — имело бы не столь уж большое значение, если бы в моем великом и дорогом Сезанне можно было обнаружить признаки гения. Мне все-таки кажется, что в „Творчестве“ я самым скрупулезно-точным образом изобразил все усилия моего дорогого Сезанна. Но что вы хотите? Он шел от одной неудачи к другой: вначале все хорошо, а затем вдруг — неожиданный тупик; он уже больше не размышляет, рука его бессильно опускается… В общем он не сумел ничего осуществить!»

В 1896 году Золя проводит несколько дней в Эксе у Нумы Коста. Он прогуливается под платанами улицы Мирабо. По тысяче деталей он узнает каменный лик города. Вдруг он останавливается. Где же фонтан? Фонтан его детства? Фонтан с маской? Символический фонтан под платанами? Он исчез!

— Что, если мы завтра сходим в Жас-де-Буффан? — предлагает Кост.

— Нет. Мне кажется, лучше не ворошить пепел прошлого.

Когда в Париже Золя стало известно, что Сезанн знал о его приезде в Экс и сильно переживал в связи с этим, то он почувствовал угрызения совести. Но вот два года спустя Сезанн сам приезжает в столицу, завтракает с Иоахимом Гаске и Морисом Ле Блоном. Разговор идет преимущественно о Золя. Сезанн молчит. Когда друзья пытаются повести его на Брюссельскую улицу, то изможденный Сезанн приходит в ярость и начинает кричать от негодования.

25 сентября 1902 года у Золя болят зубы. Уже чувствуется приход осени. По ночам от Сены веет холодом.

— Александрина, в воскресенье мы уезжаем в Париж. У тебя еще будет время, чтобы подготовиться к поездке в Италию.

В воскресенье 28 сентября в небольшом особняке на Брюссельской улице звякнул ключ в замочной скважине.

— Кажется, закрыто, — сказала г-жа Золя.

Слуга Жюль зажег камин. Обед прошел весело.

— У камина плохая тяга, — заметил Золя.

— Небо пасмурное. Во всяком случае, я сказала, чтобы предупредили печника.

Слуга, наблюдавший за камином, увидел, что округлые куски угля покраснели, и поднял заслонку. Г-жа Золя и ее муж легли в огромную кровать в стиле эпохи Возрождения, стоявшую на небольшом возвышении. Около трех часов утра г-жа Золя проснулась, чувствуя какое-то недомогание. Она вышла из спальни, направилась в умывальную комнату, и там ее вырвало. Она пробыла в умывальной комнате почти три четверти часа и затем, вернувшись в спальню, легла снова. Ее хождение разбудило мужа.