Василий Голубев - Во имя Ленинграда

Профессор был рад - его пациент с каждым днем веселел, а когда в палату, подготовленные Сызгановым, внешне спокойные, вошли жена и дочь, Леонид так же спокойно, весь просияв, принял их, и с этого дня дело и вовсе пошло на поправку. Прошел месяц. Белоусов, расхаживая на костылях, мысленно совершал боевые развороты, петли, выходил в атаку. Он написал несколько писем в полк: "Скоро, скоро домой, к вам, боевые друзья, на родную Балтику".

Но злая судьба оказалась слепой и беспощадной к этому человеку. На исходе третьего месяца, когда Леонид освоился с протезом, он снова почувствовал знакомую щемящую боль. Через две недели заболела левая нога, исчез пульс, и, наконец, неотвратимый признак - появилась язва. На этот раз профессору не пришлось часами уговаривать больного.

Белоусов сказал сам:

- Доктор, давайте резать, пока не поздно.

На второй день спящего летчика вернули в палату. Товарищи с болью смотрели на простыню, плоско покрывавшую то место, где должны быть ноги. Придя в себя, в этот день и потом Белоусов ни с кем не говорил, не делился своими мыслями, боялся, что возражения и сомнения могут поколебать его собственную решимость. А для себя он решил твердо: буду летать, с Балтикой не расстанусь.

Замкнутость молча лежавшего в постели лучше всех понимала жена. Она подолгу находилась в палате, заменив сестер и нянечек. Нина хорошо знала Леонида. Если он что-то задумал - добьется. Так он пришел в авиацию. Был хорошим пехотным командиром, но вдруг потянуло в небо. Сказал, что нашел себя, и добился-таки своего - приняли в летное училище. Стал не просто летчиком, а морским летчиком-истребителем, где служба не романтика, а постоянный риск и подвиг.

Правда, сейчас она сомневалась: неужто и впрямь не бросил мысли вернуться в небо? На всякий случай помалкивала, готовая ко всему. Просила только: побольше двигайся, учись ходить.

И, словно чувствуя ее молчаливое участие, Белоусов однажды сказал жене:

- Ниночка, если удалось мне продумать, как управлять самолетом без ноги, значит, можно и без обеих...

И замолк испытующе. Нина лишь кивнула в ответ, утерев слезы. В душе не верила и уж ни за что бы не отпустила его, черта одержимого.

А ему стало вроде бы даже полегче, пока заживала нога. И снова часами, днями, неделями перебирал в памяти все, что узнал о самолетах и пилотаже за свою долгую летную службу. Без конца продумывал, как приспособить к педалям уже не один, а два протеза. Прикидывал, подсчитывал, уточнял, разрабатывая свою, единственную в авиации систему. Левая, отрезанная лишь до колена, работающая в коленном суставе, была ведущей, ее и надо усиленно развивать.

Даже теоретическая отработка движений, нужных в самолете, - большая победа. Теперь дело за практикой, нужно доказать, что он прав, добиться разрешения сесть в самолет.

Пришло время встать на две "ноги". Протез был хорош - "последний крик техники", как пошутил Леонид, застегивая ремни. Обнял за шею жену и дочь, тихонько передвинулся по палате. С радостью ощущал "послушную" - левую, она тверже держала его грузную фигуру. Заметил это и наблюдательный профессор и решил внести кое-какие поправки в устаревший правый протез.

Через две недели Белоусову все было сделано, костыли отброшены, в сильных руках только палки. Настал новый, предпоследний этап борьбы за место в жизни. И он начал этот свой бой, едва покинув стены госпитальной палаты, где провел два тяжких года, но откуда унес на протезах свою немеркнущую мечту.

Разгром фашистских войск под Ленинградом, о котором Белоусовы узнали по радио, принес дружной семье новые испытания. Леонид Георгиевич твердо сказал:

- Нужно двигаться в Ленинград, на Балтику...

Нина Архиповна хорошо понимала, в чем дело, прямо возражать не хотела, не могла. И стала искать удобный повод отдалить срок отъезда. Убеждала:

- Леня, как же ты будешь жить без нас. Ведь кто-то из близких должен быть рядом. Нельзя же Надю срывать с учебы посреди года. Давай, родной, отложим отъезд до июля. И ты получше станешь ходить.

Он понимал: Нина права, сколько пережила рядом с ним, в свои 34 года седая. Да и Надюшку жаль, хорошо учится. Что же делать?

Взвешивал "за" и "против". Так длилось больше месяца. Однажды, прослушав сводку боев на Ленинградском фронте, решил окончательно: Нину не тревожить, ехать одному, когда решатся его дела, месяца через два-три забрать семью в Ленинград. С тем и уехал.

Закончив свой рассказ, Белоусов сердечно пожал мне руку.

- Спасибо, Василий, за все. И особенно за полк - молодцы ребята, скорей бы мне к вам...

Я подумал, что благодарить надо его. За удивительное мужество и волю, что живут как традиция в нашем полку. Ведь это по его примеру дерутся такие, как Столярский. И я рассказал о молодом летчике, который трижды падал, обгорел и ничего - воюет.

- Твоя хватка, Леня... Но послушай на прощание мой совет. Сейчас у тебя финишная прямая - как в спорте. Последний рывок, самый тяжелый. Ла-5 машина строгая, сложнее других. Поэтому не торопись на нее садиться. Полетай побольше на учебных, потом на боевом Як-7, а уж тогда пересаживайся. Главное сейчас - восстановить технику пилотирования по приборам, в закрытой кабине. Как почувствуешь, что можешь уверенно летать при плохой погоде и в облаках, бери в Новой Ладоге из резерва Ла-5 и прямо к нам. Встретим тебя без музыки, но всем составом. Идет?

Он молча кивнул, все понял.

Транспортный самолет монотонно гудел двумя изрядно изношенными моторами. Он летел на высоте 25-30 метров вдоль южного побережья Финского залива. Необычные пассажиры, прислонясь головами к бортовым квадратикам плексигласа, притихшие и сосредоточенные, следили за плывшей внизу землей. Каждому до мелочей знакомы эти места, штурмовки, воздушные схватки, разведка, патрулирование в ожидании врага - все это осталось позади, как уходили за крыло Красная Горка, мыс Серая Лошадь, Копорский залив, Лужская губа и Курголовский полуостров. Через десять минут самолет сделает короткую пробежку по просохшей полосе острова Лавенсари и отдохнувших пилотов обнимут боевые друзья, наскоро поделятся новостями. Прилетевшие узнают главное: за время их отсутствия никаких потерь, все живы-здоровы.

Для меня эти места под крылом родные, отзываются щемящей болью прошлого и радостью сегодняшнего дня. Уже не топчут их сапоги фашистских полчищ. Сейчас здесь копятся силы для нового, окончательного удара по врагу. И счастлив Леня Белоусов, если ему повезет. В эти минуты в кабине маленького У-2 летит он в Новую Ладогу, чтобы доказать в авиации невероятное.

Небольшой толчок, и Ли-2 с шорохом помчался по накатанной полосе. Кончился короткий счастливый отдых. Теперь там, в Бернгардовке, нас сменит изрядно поработавшая в небе старая карпунинская эскадрилья. А нам придется работать каждому за двоих - по закону дружбы. И вдруг подумалось с какой-то грустью, с тайным сожалением: "Может, зря я тогда, в феврале, воспротивился переводу в Лавенсари Тани - Рыжика и юной Бианочки... Пусть бы они работали, воевали и любили открыто своих боевых друзей. Это жизнь, и от нее не уйдешь ни в мирное, ни в военное время".