Чарльз Уильямс - Аденауэр. Отец новой Германии

Лето в тот год выдалось знойное, жители Женевы и многочисленные съехавшиеся туда корреспонденты изнывали от удушающей городской жары. Самим участникам конференции было легче: каждая из делегаций имела свою виллу в пригороде, где могла наслаждаться горной прохладой на достаточном удалении от места пребывания других делегаций. Предварительная встреча представителей западных держав состоялась накануне открытия конференции в библиотеке одной из таких вилл, которую занимала делегация США. Цель встречи заключалась в том, чтобы попытаться как-то согласовать взгляды и планы, имевшиеся у каждой из трех сторон. Первым взял слово французский премьер. Он представил развернутый план создания некоего международного органа, который должен был аккумулировать средства, высвобождавшиеся от уменьшения военных расходов, и затем распределять среди стран «отсталых регионов». Никто так и не понял, о чем идет речь и откуда возьмутся «лишние» средства, если еще нет никаких перспектив на достижение соглашения о снижении военных расходов. Эйзенхауэр вновь высказался в пользу идеи насчет нейтрального пояса в Европе, но без особого энтузиазма, который еще больше уменьшился, когда он заметил, что слушатели нетерпеливо ерзают на своих местах, ожидая, когда же он закончит. Позиция Идена была уже достаточно хорошо известна: демилитаризованная полоса между блоками, зоны ограничения вооружений, европейский пакт безопасности. За неимением лучшего было решено начать с проекта Идена. Потом, как вспоминает тот же Макмиллан, «президент угостил нас обедом; еда была жуткая: большие куски мяса с рваными краями, а к ним в качестве гарнира — мармелад и джем. Французы были в ужасе».

Аденауэр между тем отбыл в очередной отпуск. На этот раз его сопровождала старшая дочь Рия, и отправились они в Швейцарию, в горную деревушку Мюррен. Место было выбрано не случайно. Недалеко была Женева, так что западногерманские наблюдатели, присутствовавшие на конференции, могли оперативно докладывать канцлеру обо всем, что представляло интерес; правда, добраться до места назначения им было нелегко: автомобильной дороги к Мюррену не было, и последний участок пути приходилось преодолевать на фуникулере. Зато, отпускник мог вволю насладиться чудесными видами на вершины Юнгфрау, Эйгера и Менха; погода, в общем, благоприятствовала отдыху, хотя Аденауэр, как обычно, жаловался на частые дожди.

У подножия гор, в знойной Женеве, участники конференции не могли похвастаться особыми достижениями. Советские представители в частных беседах держались подчеркнуто дружелюбно, у того же Макмиллана осталось в памяти, как они «с явным наслаждением говорили о том, что теперь им не нужно работать но ночам, как при Сталине, что у них теперь нормальный рабочий день». Однако в ходе рабочих заседаний они ни на шаг не отступали от явно заранее выработанных директив, не уступая ни буквы в своих длиннейших текстах. Что касается американской делегации, то Эйзенхауэр, как представляется, не особенно вникал в детали происходившего, а Даллес запомнился тем, что, будучи в гостях на вилле у Идена, «поедал одно за другим вареные яйца… ел и в промежутках выдавливал из себя одно-два слова, так что мы успевали забыть, с чего он начал» (это красочное описание тоже из дневника Макмиллана). У Фора было одно преимущество, которому завидовали другие, — он хорошо знал русский язык и мог объясняться с советскими представителями без переводчика. Но и он не многого добился. В конце концов Булганин откровенно заявил, что ратификация Парижских соглашений сделала беспредметной дискуссию о воссоединении Германии, поскольку имеются два отдельных германских государства, каждое со своей собственной экономической и общественной системой. Был только один конкретный результат, заслуживающий упоминания: министрам иностранных дел было дано поручение выработать самим для себя директивы для следующей конференции, где им предстояло вновь заняться германской проблемой. Она должна была состояться осенью и пройти в той же Женеве.

Текст директивы, представленной руководителям делегаций и одобренной ими, был выдержан в обычном стиле дипломатических актов, где внешние многозначительность и помпезность скрывают убогость содержания. Там говорилось, что «главы правительств, признавая свою общую ответственность за разрешение германского вопроса и воссоединение Германии, согласились, что разрешение германского вопроса и воссоединение Германии посредством свободных выборов должно быть осуществлено в соответствии с национальными интересами германского народа и интересами европейской безопасности». Обычно это называется — наводить тень на плетень. Всем, впрочем, было ясно, что подлинного согласия достичь все равно не удастся: Советы никогда не пойдут на воссоединение Германии, если она останется в НАТО, а западные державы никогда не пойдут на такое решение германского вопроса, предварительным условием которого был бы выход ФРГ из НАТО.

Начавшаяся в октябре женевская конференция министров иностранных дел, как и предполагалось, быстро зашла в туник. Еще раньше стал проходить и аденауэровский «кошмар Потсдама». Чтобы четыре державы договорились между собой у него за спиной — такой вариант стал менее вероятным, чем когда-либо. Теперь в своем уединении посреди вершин бернского горного массива Аденауэр мог обратить свои мысли к предстоявшему ему визиту в Москву.

Подумать было о чем. Аденауэр знал очень мало о Советском Союзе и еще меньше — о его лидерах. Не знал он, и о чем, собственно, придется вести переговоры. Конечно, он представлял себе, какое наследство в национальной памяти обеих стран оставили две мировые войны и те жестокости, которыми они сопровождались.

Одна из причин, побудивших его принять предложение о поездке в Москву, была как раз связана с последствиями войны. Речь шла о проблеме немецких военнопленных, все еще удерживаемых советской стороной. Но он, очевидно, не догадывался, что эта проблема по-своему беспокоила и советское руководство. До конца 1949 года было репатриировано около двух миллионов военнопленных; оставались те, кто получил длительные сроки заключения по приговорам советских военных трибуналов либо за совершенные ими в период войны тяжкие преступления, либо за «антисоветскую деятельность» — формула, которая зачастую означала не более чем излишне откровенные высказывания по поводу тягот лагерной жизни. Именно эта последняя категория и представляла собой проблему. После смерти Сталина советское руководство начало предпринимать определенные шаги по ее решению. Часть заключенных была амнистирована и передана властям ГДР. Оставалось еще примерно десять тысяч продолжавших отбывать свои сроки. В начале 1955 года имели место попытки завязать диалог о их судьбе с социал-демократической оппозицией, но Аденауэр, получив информацию о предварительных зондажных контактах по этому поводу, немедленно обратился к Верховным комиссарам западных держав с просьбой воспретить социал-демократическим политикам такого рода контакты. Верховные комиссары так и сделали, а социал-демократы покорно повиновались. Диалога не получилось. Впрочем, еще в июле 1955 года Центральный Комитет КПСС принял секретное решение освободить «осужденных преступников» в качестве жеста доброй воли в связи с предстоящим приездом западногерманского канцлера. Тот, разумеется, об этом не знал.