Алексей Варламов - Шукшин

14

Ср. в воспоминаниях матери: «Васе тогда лет семь было. Стала его брать с собой на раскорчевку… За корчевание пней давали два-три трудодня, их выгодно было корчевать: трудодень тогда стоил двенадцать копеек. Отец мой подарил Васятке топорик. Ох, как он ему был рад, первое время чуть не спал с ним. Так на раскорчевку он всегда его с собой брал, да еще большую веревку, а я — лом и лопату. Вот работаем. Смотрю, а рубашка у дитенка-то вся мокрая, со лба пот капает. Говорю ему: „Отдохни, сыночек, намаялся уж“. — „Нет, — отвечает, — не устал я, мама, просто жарко“.

А как пень-то одолеем, выдернем, уж как он доволен, как радуется».

15

Именно об этом фильме Шукшин писал Ивану Попову в 1957 году: «Сейчас отснял свою курсовую работу (звуковую) — 150 м. По своему сценарию. Еще не смонтировал. Впервые попробовал сам играть и режиссировать. Трудно, но возможно».

16

Не путать с Александром Витальевичем Гордоном.

17

Но есть очень любопытное воспоминание Михаила Ульянова, относящееся к этому сюжету: «Однажды я пришел с одной неосуществившейся идеей к Андрею Тарковскому: он собирался ставить „Гамлета“ в театре имени Вахтангова и хотел, чтобы Гамлета играл я (по разным причинам, от нас не зависящим, Тарковский поставил „Гамлета“ позже и не у нас, а в театре имени Ленинского комсомола). Когда я пришел к Тарковскому домой, то неожиданно увидел у него Василия Макаровича. <…> Он расхаживал по комнате широкими шагами, сунув руки в карманы брюк, все время ерошил волосы, был очень разговорчив и страшно возбужден. Казалось, Шукшину было страстно необходимо, чтобы наш альянс с Тарковским состоялся, ему невероятно нравилась эта идея. Тарковский точно и абсолютно конкретно рассказывал о своем понимании великой трагедии, а Василий Макарович принимал необыкновенно заинтересованное участие в разговоре».

18

Ю. Н. Арабов в одной из статей («Шукшин в поисках Родины») приводит «апокриф, почерпнутый от близкого товарища Василия Макаровича»: «Вгиковское общежитие, вторая половина 50-х годов, вой в коридоре. <…> Что такое? Что происходит? Вася Шукшин. Плачет. Плачет навзрыд на несколько этажей. Тот человек, которому я доверяю и который мне это рассказал, врывается в комнату и говорит: „Вася! Что происходит? Что ты? Что ты не можешь успокоиться?“ Он говорит: „Да ты понимаешь, отец оказался не врагом народа. Отец реабилитирован“. И показывает те самые документы Хрущева о том, что либо посаженный, либо убитый не оказался врагом народа. <…> Говорят Василию Макаровичу: „Да ты что! Радоваться надо, что отец не враг народа. Чего же ты рыдаешь?“ Он говорит: „Дурак ты! Ничего не понимаешь“».

19

Секретарь парторганизации ВГИКа. — Примечание А. Меленберга.

20

Ректор ВГИКа. — Примечание А. Меленберга.

21

Парадоксальность и мистическая глубина этого сюжета заключаются в том, что наряду с сыном расстрелянного крестьянина Шукшина прописку в московской квартире О. М. Румянцевой получил благодаря браку (возможно фиктивному) с ее дочерью Ириной сын расстрелянного члена Политбюро Николая Ивановича Бухарина — Юрий Ларин, долгое время скрывавший свое настоящее отчество и отцовскую фамилию. Поскольку Бухарин в те годы имел тайную репутацию защитника крестьян, пострадавшего от Сталина, то знакомство двух молодых людей, потерявших отцов в годы террора, — Ларина и Шукшина — факт поразительный. По свидетельству А. П. Лебедева, автора книги «Печальник земли русской», «Шукшин, бывая в подпитии, крепко брал его (Ларина. — А. В.) за плечи, тряс и в гневе, с горечью выдавливал: „Юрка! За что наших отцов расстреляли? Объясни мне!“». Писал о Румянцевой Василий Белов: «…у меня имелся интерес к ее дочери Ире и зятю Юре Бухарину. Я готовился работать над хроникально-художественной книгой „Кануны“ и своей широкой задумкой делился с Макары чем. Шукшин ездил ночевать в эту квартиру только в самых отчаянных случаях. Он стеснялся приезжать туда часто. Ольга Михайловна навсегда останется в благодарной памяти шукшинских почитателей. Не в пример многим начальникам, предательски подставлявшим Макарыча под тяжкий пресс неустроенного быта, она по-матерински принимала даже меня. Ее дочь Ирина и зять художник Юра Бухарин рассказали и показали мне очень многое из того, что мне потребовалось для работы. Тогда я, как многие, идеализировал Николая Бухарина, считал, что Сталин — это сатрап, и что Бухарин на суде был подставным, не настоящим. (Сергей Николаевич Марков, с которым после института я сильно подружился и который с удовольствием ездил в Вологду, говорил: „Ходили слухи, что у Бухарина на суде отвалилась бородка“.) нас с Макарычем к Сталину и ко всей его братии существовал особый счет, о коем мы поговорим еще в этой книге. Юра Бухарин был сыном известной еврейки-красавицы, очаровавшей Николая Бухарина. После развода Юры с дочерью Ольги Михайловны Ириной он не ответил на мою просьбу о встрече. Следы его затерялись в грандиозной Москве, а может быть, и в Нью-Йорке. Но в то время я дружески встречался с Юрием Николаевичем».

22

Где в ту пору работала Румянцева, так что ее знакомство с Дроздовым восходит к тем далеким годам.

23

Воспоминания А. С. Берзер предназначались для печати, и понятно, что в 1970-е годы она не могла назвать имя этого автора, оказавшегося политэмигрантом. Скорее всего речь идет о В. П. Некрасове.

24

Эта, прежде никогда не публиковавшаяся, запись из архива А. И. Солженицына любезно предоставлена вдовой писателя Н. Д. Солженицыной.

25

Здесь Шукшину повезло больше, чем Белову: автобиографический рассказ Василия Ивановича о деревенском парне, который, сбивая в кровь ноги, проходит тридцать километров за паспортом, чтобы получить отказ — один из самых горьких документов советской эпохи, которую иным сегодня так охота прославлять.

26

Шукшин не был ни завистлив, ни злопамятен и впоследствии о фильме Тарковского отзывался очень высоко: «В „Ивановом детстве“ Тарковского есть не забываемый для меня кадр — лошадь жует яблоки. Да, это символический кадр. Но он родился не от желания удивить, загадать загадку. А от огромного чувства и сострадания к ужасу, который претерпел народ. Он, этот кадр, не выдуман, а естественно вышел, родился из судьбы мальчика, лишенного детства, естественности жизни. Я ужаснулся правде, какая она страшная, объемная».