Михаил Барро - Маколей. Его жизнь и литературная деятельность

Нет слов, Маколей до конца своей жизни оставался вигом, но в сороковых годах его вигизм принадлежал скорее прошлому, чем настоящему. «Вигам XIX столетия, – говорил он эдинбургским избирателям, – мы обязаны преобразованием нижней палаты. Уничтожение торговли невольниками, уничтожение рабства в колониях, распространение образования в народе, смягчение строгости уголовных законов – все, все было сделано этой партией, и – повторяю – я член этой партии, я с гордостью смотрю на все, сделанное вигами для свободы и благоденствия человечества…» Этим почти исчерпывалась либеральная программа Маколея, дальше начинались опасения и оговорки… Еще на заре своей литературной деятельности, в «Разговоре» Коули с Мильтоном, он вложил в уста последнего замечание: «Не освобождайте слишком поспешно – иначе они проклянут свою свободу и будут тосковать по своей темнице». Здесь слышится голос постепенца, но вскоре он сменяется голосом консерватора… Через семь лет после «Разговора», в патетических местах речи за парламентскую реформу, например в возгласах «Спасите аристократию! Спасите собственность!», уже чувствуется та граница, которую Маколей никогда не переступит, чувствуется ужас и трепет оратора, что непринятие билля вызовет на сцену в ближайшем будущем страшный призрак демократии. При этом слове Маколей решительно терялся, утрачивал ясность своего ума, удивительную способность освещать самые запутанные положения и даже простую логику. Правда, в некоторых своих речах он как будто примирялся с необходимостью, но только в некоторых, в других же брал назад свою готовность примириться. В одной речи он говорил об участии рабочих в парламентских выборах, в другой говорил то же самое, но прибавляя «если»: если бы между всеми рабочими был распространен значительный уровень образования, если бы они всегда имели работу и дешевый хлеб… В третьей речи он уже не допускал ни «если», ни «бы», а говорил решительно и прямо: «Я восстаю против всеобщей подачи голосов, потому что она у нас неприменима, потому что она ведет к расхищению собственности и к погибели гражданственности. Я не желал бы видеть в Англии тиранию нищих, грабежа и варварства…» С этой точки зрения Маколей относился недоверчиво к демократическому строю Соединенных Штатов. Их благоденствие и спокойствие он считал временным. Увеличение населения, развитие промышленных центров наподобие английских Манчестера и Бирмингема сравняют заатлантическую республику со Старым Светом, вызовут в ней волнения рабочих, агитацию социалистов, и это будет роковой пробой демократического строя. В Англии Маколей не признавал опасными взрывы недовольства рабочих на том основании, что в этой стране «те, которые страдают, не управляют государством». «В Англии, – говорил он, – высшая власть находится в руках класса, правда, многочисленного, но избранного, класса образованного, который сильно заинтересован в безопасности собственности и поддержании общественного порядка». Здесь волнения вспыхивают и легко подавляются, затем наступает спрос на рабочие руки, заработная плата повышается, и снова все довольны и сыты. Иное дело Соединенные Штаты с их демократическим строем. Там правительство избирается большинством, и в этом была угроза их будущему, в глазах Маколея. «Придет время, – писал он одному американцу 23 мая 1857 года, – когда в штате Нью-Йорк законодательное собрание станет избирать толпа людей, из которых ни один не будет иметь более чем половину завтрака и обеда. Возможно ли сомневаться, какого рода законодательное собрание выберут эти люди? Вот, с одной стороны, государственный человек, который проповедует терпение, уважение приобретенных прав, строгое соблюдение публичной честности. Вот, с другой – демагог, который декламирует о тирании капиталистов и лихоимцев и спрашивает, можно ли допустить, чтобы кто-либо пил шампанское и ездил в карете в то время, когда тысячи честных людей лишены самого необходимого? Кого же из этих двух кандидатов предпочтет работник, который слышит, как его дети кричат: „Хлеба!“? Я серьезно опасаюсь, что в такие времена злополучия у вас могут произойти события, которые сделают невозможным возвращение прежнего благосостояния. Или какой-нибудь Цезарь, или Наполеон захватит кормило правления в свои крепкие руки, или же ваша республика будет так страшно разграблена и опустошена варварами в XX столетии, как Римская империя была разграблена и опустошена в V столетии. Разница будет лишь в том, что гунны и вандалы, разорившие Римскую империю, пришли извне, а ваши гунны и вандалы будут порождены в вашей собственной стране, вашими собственными учреждениями». Устами Маколея говорила добрая половина либералов.

После парламентской реформы 1831 года из партии тори выделилась новая группа деятелей с девизом: «Признание совершившегося и борьба с демократическим движением». Вождь этой группы, сэр Роберт Пиль, называл ее консервативной, и Маколей несомненно симпатизировал народившимся консерваторам. Правда, он никогда не покидал рядов либералов, да в этом и не было надобности. По негодующим словам Дизраэли, сэр Роберт Пиль был человеком, который обманывал одну партию, грабил другую и, лишь только достигнув положения, на которое не имел права, объявлял: «Оставим партийные вопросы!» Маколей тоже осуждал эквилибристику Пиля. Когда ему случалось соглашаться с его предложениями, он оговаривался, что отличает предложение от автора последнего, но, поднимись в парламенте вопрос о всеобщей подаче голосов, скрытая солидарность Маколея с английскими консерваторами тридцатых годов не замедлила бы объявиться, что и произошло в 1842 году.

Как было уже отмечено, торжеством билля о парламентской реформе виги были обязаны поддержке радикалов и общества в самом широком смысле слова. Борьба с Наполеоном или, вернее, с «гидрою революции», отразилась тяжким образом на английском населении. Из бюджета этого населения надо было изъять 200 миллионов фунтов стерлингов (два миллиарда рублей), чтобы покрыть военные издержки, и лучшим средством для этого в 1815 году парламент признал налог на хлеб – налог, возвысивший цену этого продукта до неслыханной в Англии цифры: 60—80 шиллингов (24—32 рубля) за четверть. По мере того как происходило погашение долга, нищета населения превращалась в хронический голод, глухое недовольство – в открытые беспорядки, и вместе с тем в народных массах пробуждалось сознание необходимости воздействовать в своих интересах на ход государственной машины. Лозунг вигов – реформа избирательного права – казался при таких условиях первой ступенью к счастливому времени довольства. Новые представители на скамьях нижней палаты должны были сыграть, по мнению измученного народа, роль некрасовского барина: «Вот приедет барин, барин нас рассудит…» Поэтому, когда палата лордов вторично отвергла билль, народ ответил волнениями, поджогами и насилием. Приезд в Бристоль противника реформы Ветереля был встречен камнями и свистом. Дом мэра, где остановился Ветерель, был сожжен, затем были сожжены дом епископа, таможня, акцизное управление – всего более четырех десятков зданий. В городе водворилась анархия, восставший народ с топорами в руках и с горшками скипидара ходил по Бристолю, уничтожая все, что носило следы солидарности с противниками реформы. Вот почему король хотел назначить сорок новых пэров и написал сто собственноручных писем к лордам.