Василий Топильский - Розы на снегу

— Сам расстреляю.

Первой взяли из машины Лидию Ивановну. Раздался выстрел. Затем Терехов вытолкал Надю… Остановились у неглубокого окопа. На дне его лежала Лидия Ивановна, уткнувшись лицом в снег. Дулом пистолета палач откинул тугую косу. Надя хотела крикнуть: «Прощайте, Сережа!» — но не успела…

Оказывается, и палач может ошибиться. Упругая, толстая коса отодвинула дуло пистолета, и пуля, не задев жизненных центров, вышла через правую щеку. Вскоре Надя очнулась. В голове звенело, ее было не оторвать от земли. Наверху рядом звучали выстрелы. Кто-то кричал: «Бей, фашистская сволочь!» Потом все стихло. И вдруг она почувствовала, что ее тащат за ноги, подумала: «Сейчас добьют». Гитлеровец снял с Нади сапоги и отошел. Надя снова потеряла сознание, а когда пришла в себя, гитлеровцев уже не было.

Туганова хотела подняться, но руки… Руки были связаны за спиной, а ремень никак не удавалось развязать. Наконец удалось. Она поползла вдоль окопа, отыскала Сергея Гущева, стала тормошить и звать его, но он был мертвым. Вдруг рядом загудела машина. Надя уткнулась лицом в снег, замерла. Снова выстрелы. Потом — чей-то голос:

— Утром окоп зарыть!

Надя слышала, как постепенно стих гул мотора. Она перевернулась и долго лежала на спине, не шевелясь, всматривалась в темное, бесконечное морозное небо, на котором проступали дрожащие от холода звезды. А в ушах все еще звучало: «Утром окоп зарыть». Эти слова заставили наконец подняться. Собрав в окопе разное тряпье, Надя замотала им ноги, сняла с Гущева пиджак, который оказался ей по колено, укутала лицо и голову старой шалью Лидии Ивановны и с трудом выползла из ямы.

Было утро, когда Туганова добралась до большака. В глазах стояли черные круги, при каждом неосторожном шаге в голове вспыхивали огненные искры. Надя останавливалась, пережидала, когда все пройдет. Впереди замелькали черные точки. Надя, пошатываясь, побрела им навстречу. Когда они приблизились, увидела: гитлеровцы. Схватившись за животы и приседая, солдаты громко захохотали, указывая на нее пальцами. Поравнявшись, один из них толкнул девушку в плечо и крикнул:

— Дряхлый русский бабка!

Надя упала в снег, попыталась подняться и не могла. Невероятным усилием она все же заставила себя встать и пойти.

Чудом дотащилась до родного дома.

Несколько дней Туганова пролежала в горячке. Мать прятала ее в сарае, затем в доме Баховой. Переводчица была вне подозрения, а Мария Сидоровна знала от мужа, что Антонина Карповна свой человек и связана с партизанами.

Очнулась Надя от слов:

— Значит, поживем еще!

Она лежала на столе. Около нее стояли пожилой человек в белом халате и сияющий Яшка между двумя военными с красными звездами на шапках.

Четыре месяца пролежала Туганова в одном из госпиталей Ленинграда. Врачи сделали все, чтобы вернуть ей жизнь. А потом Надю поздравлял Михаил Иванович Калинин с заслуженной наградой.

Надежду Ивановну Туганову пригласили к следователю. На скамье сидел человек со шрамом чуть выше левой брови.

— Поднимите голову, — приказал ему следователь.

Человек поднял голову и, вздрогнув всем телом, как от удара, поспешно опустил глаза.

— Туганова, вы знаете этого гражданина? — спросил майор госбезопасности.

— Да, знаю, — твердо ответила Надежда Ивановна. — Это гитлеровский унтер-офицер Николай Терехов. Он расстреливал меня и моих товарищей…

Светлана Боровикова

СЕРГЕЕВСКИЙ ОТРЯД

В деревню Богомолово Себежского района гитлеровцы вошли с портретом Ворошилова. Они тыкали в него пальцами и кричали:

— Рус капут!

Навстречу им, быстро семеня босыми ногами, выскочил Варлаам Панкратьев. В руке он держал полное лукошко яиц. Плюхнувшись на колени, подобострастно заговорил:

— Двадцать пять лет ждал я вас. Наконец-то дождался!

Солдаты загоготали, взяли лукошко, похлопали Варлаама по плечу.

Безмолвно стояли русские избы. Десятки глаз следили за чужаками. Гитлеровцев было много, так много, что даже зелень в огородах поседела от пыли, поднятой их сапогами и колесами машин.

Фашисты миновали деревню. Снова наступила тишина. Из домов стали выходить женщины. Многие плакали, прижимая к себе испуганных детей. Кто-то горько сказал:

— Где против такой силы выстоять…

— Бабы! — вдруг громко крикнула Моисеенко. — Вы что это приуныли?

У Марии Николаевны из-под платка выбивались седеющие волосы, лицо было взволнованное. Она подходила к каждому, заглядывала в глаза.

— Как в ум-то вам пришло, что теперь здесь фашист царствовать будет? Никогда не бывать этому!

В деревне уважали эту ленинградскую женщину. Сразу же после ленинского Декрета о земле она приехала сюда. Здесь овдовела, с пятерыми на руках осталась. Первой в колхоз пошла и выдюжила, всех подняла. Когда дети стали учиться в Ленинграде, она к ним перебралась. А на лето, как всегда, приезжала в деревню. Приехала и в сорок первом. Здесь и встретилась с выбравшимся из окружения сыном…

Уткнулось в землю разбитое орудие. Страшная боль в ноге мутила сознание. Моисеенко отполз в кукурузу. Гитлеровцы не заметили его. Сергей впервые видел их так близко. Мучительно было сознавать свое бессилие…

Слушала Мария Николаевна страшный рассказ сына. Совсем неузнаваемым стало его лицо — осунувшееся, обросшее. В тревожном взгляде родных серых глаз нет больше прежней смешинки. Только брови те же длинные, сросшиеся. Спина сгорбилась, руки безжизненно лежат на столе. Голодный, а к еде почти не притронулся.

Сергей Моисеенко.

Как ни крепилась Мария Николаевна, но заплакала. Сергей увидел слезы и вдруг… улыбнулся, как когда-то, задорно, по-мальчишески. Глаза рассмеялись. Он встал и протянул свои сильные руки к матери, затормошил ее:

— Не плачь, мама, все по-прежнему будет. Это я тебе точно говорю.

Потом начал расспрашивать про братьев и сестер. Всех их война застала в Ленинграде. Очень разволновался, когда узнал, что и матери о них ничего неизвестно.

Наутро Сергей ушел к Мелиховым, что жили в соседней деревне Предково. Никто не повстречался ему на дороге. Он смотрел вокруг и не узнавал родную деревню. Не заскрипят полозья саней, не залает собака. Только слабый дымок из труб выдавал присутствие в ней людей. Думал ли когда, что таким будет возвращение домой?

Женя Мелихова с радостным криком бросилась обнимать гостя. Отец Жени, Михаил Акимович, пошел навстречу Сергею, крепко пожал ему руку, пытливо посмотрел в глаза. С печи спускался тринадцатилетний братишка Жени, тоже Женя. Мать Екатерина Осиповна уже несла на стол угощения.