Ваник Сантрян - Господа, это я!

Чтобы передохнуть, он становился в угол, лицом к стене, прижимался к ней и поочередно поднимал то одну, то другую ногу. Он знал, что у железной двери есть «глазок» и за ним следит бдительное око врага.

Несколько раз отказывался от принятия пищи, за что ему пришлось дорого поплатиться: его накормили насильно и поломали два зуба. Нет, Камо в долгу не остался, дал надзирателю под дых, и тот едва не отправился к праотцам. Камо избили и спустили в сырой подвал. Почти голого, в тонких башмаках, кальсонах и рубашке. Температура здесь была ниже нуля. «Будешь умирать, вспомнишь, каково бить надзирателя по животу».

«Холодный цементный пол. Чтобы не замерзнуть, не окочуриться, я семь дней прыгал по подвалу и как полоумный плясал лезгинку. Мой семидневный танец походил на своеобразный рекорд. Когда через семь дней пришли за моим трупом, я был жив. Жуткая улыбка на моем лице ужаснула их. Тьфу, сказал я, вот так я выстоял, и мне было наплевать на вас. Они что-то пробормотали по-немецки и снова перевели меня в восьмую палату. Здесь по сравнению с подвалом был рай. Из решетчатого окна падал свет, железная жесткая кровать, сырая подушка и одеяло из солдатского сукна. И пол деревянный. И кандалы на руках и ногах — пустяки. Здесь райский уголок. Здесь можно жить».

Однажды надзиратель в ужасе побежал за врачом. «Доктор! Доктор! Скорее, Мирский совсем обезумел». — «А разве до сих пор он был полоумным? — спокойно спросил врач. — Пошли посмотрим, что он еще выдумал».

Доктор заглянул в узкое окошко на двери палаты. Камо вырвал у себя пучок волос и узорами разложил на одеяле. «Откройте дверь!» — крикнул доктор и вбежал к нему. Камо сделал вид, будто не заметил их и продолжал сдирать усы.

— Ужасно! — воскликнул доктор. — Господин Мирский, что вы делаете? Какой ужас! — И подошел к нему.

Камо не ответил и протянул выдернутые волосы доктору.

— Отправьте моим товарищам. На память.

— Ужасно! — воскликнул доктор.

— Ужасно, — повторил Камо, с идиотским выражением уставившись на врача, и, испуганно подскочив на кровати, забился в угол. Затем стал подпрыгивать на месте и петь. — Я Наполеон, доктор, я выпил десять миллионов литров водки.

Обернувшись к служителю Фогту, заявил:

— А ты Соломон Петровский.

— Ты прав, успокойся, — кивнул головой дежурный; врач, — тебе что-нибудь нужно?

Доктор весь превратился в слух.

— Хочу женщину.

— А плов не хочешь? Вкусное восточное блюдо.

— Хочу.

— На подносе?

— Да.

— Ничего не скажешь, волчий аппетит, — выходя от него, отметил доктор.

Едва он дошел до дежурки, как снова раздались вопли надзирателя.

— Скорее, доктор!

— Какая еще муха его укусила?

— Он расцарапал себе лицо, размазал кровь и хохочет.

— Мертвым быть — не жить! — орал Камо, не обращая внимания на врача.

На минуту он смолк.

— Продолжайте, продолжайте, — спокойно сказал врач. — Кто вы в конце концов, черт побери?

— Я родился в Баку. — Камо, испытующе глядя на доктора, подошел к нему. — Знаешь Баку? По улицам течет нефть, как вода. Отец мой краковец, мать русская. Она умерла. Недавно ночью ко мне приходил отец. Он обнял меня и сказал: «Дмитрий, сынок».

— А отец не спросил, каким образом ты спрятал в чемодане взрывчатые вещества?

Камо засмеялся.

— Не верьте, доктор, это вымысел полицейских. Они избили меня и сделали душевнобольным, потому что я распевал песенки и ухаживал за женщинами.

— Что тебе хочется?

— В Россию хочу, хоть в Сибирь.

— Скоро там будешь, не спеши. А теперь можешь полежать спокойно?

— Могу.

— Честное слово?

Камо кивнул головой.

— Я ухожу.

Камо играл мастерски. Но где-то торопились и поторапливали других.

Страх и ненависть обуяли Петербург: непременно сбежит. В департаменте полиции обмакнули в чернила перо и застрочили письмо шефу берлинской полиции: «Многоуважаемый господин полицай-президент, вследствие Вашего письма от 20 мая с. г. за № 1520 позвольте попросить Вас уведомить меня о деле Дмитрия Мирского. Признал ли суд его здоровым? Позволю себе заметить, что вполне возможно, что Мирский разыгрывает душевнобольного, чтобы после перехода из тюрьмы в больницу сбежать. Я пришел к сему заключению, поскольку располагаю сведениями, что Мирский надеется совершить побег с помощью своих товарищей социал-демократов. Примите мое глубокое почтение. Исполняющий обязанности директора С. Виссарионов».

Письма следовали одно за другим. Петербург в подтверждение своих слов уведомляет фон Ягова, что Дмитрий Мирский — житель города Гори Симон Аршакович Тер-Петросян, известный в кругу революционеров под кличкой Камо-сомехи.

Фон Ягов не хотел портить настроение товарищам «по перу» и уверял их, что Камо не сбежит. Из Герцберга же он перевел Камо в Берлинскую психиатрическую лечебницу, в Бух, которая находилась под строгим надзором. И в письме выразил благодарность за проявленную предосторожность.

В Бухе Камо пробыл долго.

В больничных протоколах зарегистрировано, что душевнобольной Мирский-Аршаков с некоторыми перерывами лечился здесь с 29 июня 1908 года по 30 июля 1909 года.

Мучительный год, лютый год. Год, насыщенный молчанием о тех невероятных кошмарах, которые творились в мире и в Бухе.

…Камо приметил одного из душевнобольных, вокруг которого часто собирались «обитатели» лечебницы, и он рассказывал им смешные истории. Его так и называли: «доктор». Он и вправду был врачом. Его засадили сюда родные, якобы как душевнобольного. Иначе он не избежал бы Моабита. Толковый врач, он был морфинистом, в угоду своей страсти промотавший свои и чужие деньги. Он рассказывал о разных психических заболеваниях, о симптомах и процессе их развития. Камо, ничем себя не выдавая, усваивал его уроки. Они могли ему пригодиться, и Камо воспользовался одним из них. Потеря чувствительности. Тут требовалась сверхъестественная выносливость. Советы «врача» были хорошо усвоены.

Камо уже числится «серьезным душевнобольным».

…Где он раздобыл гвоздику? Держа ее в правой руке, засунув левую руку в карман, он предстал перед врачом. Поискал в комнате вазу, не нашел и опустил цветок в пенал.

— Поливайте, доктор, не то высохнет.

— Благодарю. Присаживайтесь.

— Считайте, что я уже сел.

— Ваше имя?

— Мирский.

— Сколько вам лет?

— И много, и мало. Двадцать.

— Где вы родились?

— Не понимаю.

— Больны ли вы?

— Вот тут худо. — И показал на голову. — Горит.

— Ваше вероисповедание?

— Да, понимаю. Православный.