Юхан Пээгель - Я погиб в первое военное лето

Хотя мы никогда между собой на эту тему не говорили, все мы относимся к этому одинаково. Нередко мы пытались нарушить этот ремесленнический распорядок дня: иногда мы наносили огневой удар во время обеда, случалось - и ночью.

А все же мы ждем наступления обеденного перерыва у немцев. Просто потому, что нет большой опасности и можно заниматься делами, которые предпринимать в другое время гораздо рискованнее.

Но сегодня в обеденный перерыв произошла совсем непонятная история. Ожидаемая тишина наступила, ко она закончилась несколько раньше установленного времени. Справа от нас, в густом ольховнике, вдруг раздался грохот сражения, застрочили пулеметы и автоматы, забахали минные разрывы, зазвучали слова команды. Инстинктивно мы схватились за оружие, у нас была одна мысль: противник прорвал фронт и пытается взять нас в кольцо, потому что в следующую минуту возник грохот боя и слева.

- Ребята, странное дело, ведь ни одна пула не просвистела и не щелкнула по дереву, - вдруг заметил Ильмар. Мы прислушались: в самом деле, такой тарарам стоит, а не слышно, чтобы летела пуля или осколок мины, и заросли не трещат от пулеметных очередей или минных разрывов.

Мы бросились к орудиям. И там обратили внимание на это странное обстоятельство. Командир батареи уже доложил в полк. Выяснилось, что пехотная часть, которую мы поддерживаем, никак не может разобраться, в чем дело, и занимает, как говорится, выжидательную позицию.

- Ребята, придется выслать разведку, что-то здесь не так, - сказал подошедший к нам лейтенант Вийрсалу. - Пехота сделает то же самое. Пойдем прямо на шум.

С лейтенантом Вийрсалу отправились три человека.

Тут ожил и немецкий фронт впереди. Явственно зашелестели мины и, насколько удалось в этом шуме разобраться, впереди застрочили автоматы. Слева и справа, судя по грохоту, сражение продолжалось с прежней силой, не приближаясь и не удаляясь.

Прошло с полчаса, и на правом фланге все смолкло. Сколь внезапно сражение началось, столь же внезапно оно и прекратилось. Чуть позже смолкло и слева, только впереди шел довольно ожесточенный бой.

Командир батареи дал новые установки для стрельбы, и наши старые трехдюймовки принялись за дело: стали обстреливать немецкие позиции прямо по фронту.

Среди этого грохота вернулся лейтенант Вийрсалу со своими ребятами, и теперь между ними весьма неохотно шагал долговязый, белобрысый немецкий унтер в очках. Рууди первым увидел пленного.

- Kuuten morjen, навозный берлинский соловей. Vii jeets? [Доброе утро... как поживаешь? (искаженный немецкий язык)] - крикнул он немцу.

- На этот раз ты как нельзя больше прав, - ответил лейтенант Вийрсалу, - он действительно соловей.

Тут все выяснилось. На ничейную землю, наверняка еще ночью, по слабо охраняемому болоту каким-то образом выполз этот самый унтер с мощным громкоговорителем, оттуда и загрохотала усиленная звукозапись битвы. Немчура так был занят своим шумовым приспособлением, что взять его оказалось совсем легко. Они просто прыгнули ему на спину и скрутили так, что он и охнуть не успел. И в момент обезоружили.

План у немцев был простой. Звуковые установки на флангах должны были создать иллюзию прорыва, а сами они в это время атакуют в лоб. В создавшейся панике их настоящая атака обещала быть успешной. Но затея провалилась: шумовые машины устранены, а лобовая атака после примерно часового сопротивления была удачно отбита.

Пленный немец явно очень растерялся, двигался как лунатик. Конечно, оснований, чтобы струхнуть, у него имелось больше чем достаточно. Прежде всего, разумеется: как же так, почему русские дураки, эти невежественные азиаты, не обратились сразу в бегство, когда он в твердо установленное время включил свой громкоговоритель? Во-вторых, никак не мог себе простить, что он, студент Иенского университета, так легко дал взять себя в плен мужланами, которые разговаривают какими-то непонятными варварскими идиомами и сейчас, раскрыв пасть, явно над ним глумятся. И надо же было этому случиться теперь, когда Россия уже растоптана, до Москвы и Ленинграда рукой подать! Но больше всего его поражало, что эта в порошок размолотая армия еще не осознает своего безнадежного положения: поглядеть только - солдат заправляется супом и с аппетитом уминает при этом хлеб, тот самый головорез, который на таком странном немецком языке крикнул ему нелепое приветствие, а сейчас что-то объясняет другим, и те корчатся от смеха. Плакать им, дуракам, надо!

Батарея грохнула из всех своих орудий, стоявших в нескольких десятках метров отсюда. Выстрел трехдюймовки, как известно, весьма звучный и хорошо продувает непривычные уши. Бедненький немец, который, поди, никогда пушки близко и в глаза не видел, да и вообще в теперешнем своем положении, как успел заметить Рууди, походил на только что выхолощенного барана, невольно плюхнулся наземь.

Тут уж насмешки посыпались градом:

- Уведите его поскорее, такой страх большей частью через задницу выходит, а мы к немецкой вони не привыкли.

Вконец ополоумевшего пленного немца повели к комиссару полка и оттуда дальше - в дивизию.

Лейтенанта Вийрсалу, который ходил теперь козырем, грудь колесом, и всех троих бывших с ним в разведке в тот же день представили к медалям. Если пройдет, они будут в полку первыми.

Вот чем окончился обеденный перерыв в тот жаркий день, когда уже и в сапогах хлюпало от пота.

22

Теперь много чтения нам сбрасывают с неба. Бросаем и мы и они. Бывает, вся дорога просто устлана листовками. На немецком, разумеется, - наши, на русском - изготовленные немцами. И в тех и в других призывают кончать войну и переходить к противнику, сдаваться в плен. У немцев так прямо написано в конце, что листовка служит пропуском сразу для десятерых.

Нужно сказать, что и те и другие листовки дают основание для обсуждения и размышлений. В одной нашей отпечатаны объявления из какой-то немецкой газеты, она сплошь состоит из траурных извещений о погибших на Восточном фронте, и ее сопровождает весьма убедительный комментарий: такая судьба может постичь любого немецкого солдата. Разумеется, так оно и есть. В другой листовке - нашей - приведены выдержки из неотправленных писем убитых немецких солдат к близким, где говорится, что бои тяжелые. Тоже верно. Эту страну не только завоевать, но даже просто пройти ее пороху не хватит. И хотя сейчас мы еще плохо сопротивляемся, однако для немцев асе равно это отнюдь не прогулка.

Но одна немецкая листовка нас просто потрясла. На ней большая фотография, и в центре, окруженный немецкими офицерами, сидит наш офицер. Как сообщает текст, это будто бы взятый в плен сын Сталина.