Сергей Голукович - Поперечное плавание

Посыльный проводил кратчайшей дорогой. Обосновался политрук в сторонке от других построек, в скрытой густой зеленью маленькой хатке. Когда капитан вошел, Тарабрин сидел за грубо сколоченным столом. Тут же на длинной скамье расположился Сорочан с толстой папкой бумаг в руках. Тарабрин встал:

— Извините, но я вынужден пригласить вас с комиссаром к себе. Мое появление в штабе сейчас нежелательно. Прошу ознакомиться. — Кивнул на пухлую папку, которую Сорочан раскрыл на первой закладке. — Читайте там, где закладки.

Комбат и комиссар с тревогой и удивлением стали читать лист за листом. Это были протоколы допроса бойцов. Из них свидетельствовало, что в батальоне действуют шпионы.

— Час от часу не легче! — воскликнул Сорочан, просматривая очередной лист. — Было у меня сомнение: не орудует ли у нас вражеская сволочь?

Тарабрин вынул из подшитого в дело конверта фотографию:

— Это главарь шпионской группы. В прошлом зажиточный закарпатский хуторянин. Служил капралом в польской армии, там и был завербован немецкой разведкой. Я недавно получил о нем сведения от своего начальства.

— Вот это номер! Мы же его хвалили, благодарности перед строем объявляли! — невольно вырвалось у Корнева.

Тарабрин, улыбаясь, показал еще один снимок.

— Это и помогло. Вот фотография, когда он стоял перед строем. Он не заметил, что я снимаю его. Этот снимок и признали во фронтовой лаборатории схожим с фотографией капрала. Сегодня же арестуем его вместе с подручными. А сейчас посмотрите еще эти два листа.

Листы оказались показанием о том, что группа, организованная бывшим капралом, ставила своей целью пропаганду непобедимости немецкой армии, организацию дезертирства и устранение ведущего командного и политического состава. Следующий документ Тарабрин прочитал сам. Корнев побледнел — из протокола допроса было видно, что его сегодня ночью должен был, оглушив понтонным ломиком, спустить в воду понтонер Стребчук. Сразу вспомнился мелькнувший на мосту за спиной понтонер.

— Не верится… — с сомнением произнес он.

— Спросите арестованного, — сказал Тарабрин.

В хату под конвоем одного из водолазов вошел человек. Глядя в пол, он остановился.

— Так за что же ты меня хотел прикончить? — спросил комбат.

— А щоб вийна швыдче закинчилась та до хаты скорийше. — В тоне ответа сквозили и растерянность, и страх, и раскаяние. — Сам сэбэ загубыв, послухав вражу змеюку.

Тяжелым камнем легло на сердце капитана то, что узнал в этой маленькой хатке.

— Не расстраивайтесь, — Тарабрин положил свою ладонь на крепко сжатый кулак Корнева. — У нас в батальоне много прекрасных людей. Без них я бы ничего не узнал. Да и этот понтонер Стребчук в последний момент не решился на преступление. Он сам покаялся командиру отделения сержанту Богомолову, а тот уже давно знает, что я не «политрук при клубе». Сразу же ночью и привел Стребчука ко мне. Есть еще одно дело: нужен катерок. Надо с вами на ту сторону съездить.

Корнев с Тарабриным пошли на берег, а комиссар посадил арестованного рядом с собой. Пока капитан с политруком ездили на другую сторону Днестра, он в задушевной беседе узнал все о Стребчуке.

…В одном из горных распадков, на каменистом клочке земли, приютился небольшой хуторок Стребчуков. Замученная непосильным трудом жена да два постоянно голодных хлопца — вот и вся его семья. Земельный надел мал, зато на нем камней вдосталь, а хлеба родится чуток. Совсем голодно было бы, если бы не временные работы у справных хуторян, у которых и землицы, и скота побольше раза в три. Стребчуковское же стадо состоит всего из десятка коз, одной коровенки и тощей лошади. Выручали еще небольшие заработки на лесных порубках да сбор дикорастущих орехов.

Так и жили Стребчук и его жена в вечном труде и с вечной мечтой выбиться в люди, стать «справными хозяевами». Да все не давалась в руки эта мечта. То цены на лесные орехи падали, то не было отбоя от желающих заработать на рубке леса, и артельщик начинал платить поскупее.

В лагере, на сборах запасников, Стребчук был в одной роте с тем самым земляком Таращенко, до хутора которого десять верст. И при развертывании батальона опять попал в одну роту с ним. Этот земляк, когда прошел первый испуг от начала войны, стал все чаще заговаривать о немецкой силище, о самостийной Украине, которая возродится при помощи Гитлера. Так постепенно он стал убеждать Стребчука, что можно стать справным хозяином, если угодить немцам, которые скоро покончат с Советской властью. Потом, когда у Стребчука при таких разговорах начинала светиться надежда, сказал, что имеет от тайных гитлеровских пособников поручение уговорить кого-нибудь из настоящих украинцев, по его словам, на пустяковое дело: темной ночью стукнуть комбата понтонным ломиком по голове и потихоньку опустить в днестровскую воду.

За такую, дескать, услугу обещают дать хороший земельный участок в долине, а не на камнях, четырех волов и пару добрых коней. От таких речей закружилась у бедняка голова, и он дал согласие. На другой день к нему подошли уже трое и пригрозили: «Если не выполнишь обещание, самого тайком утопим, а жену с ребятами отправят в концлагерь».

Ночью секунды отделяли Стребчука от выполнения злого умысла. Но оглянулся комбат. Мелькнуло его лицо, и Стребчук вспомнил, как сам видел прощание комбата с семьей, уезжавшей в тыл. Ясно всплыла в глазах прижавшаяся к отцу заплаканная девочка лет десяти и обнявший его за шею трехлетний сынишка. С ужасом подумал: «А как же они?!» И метнулся в корму понтона. Чуть опомнившись, заспешил к своему сержанту Богомолову, которого не только в отделении, но и во всем взводе понтонеры уважали за справедливость и отзывчивость, за готовность прийти на помощь и дать толковый совет. Вместе с ним, прячась за кустами и заборами, прибежали в эту маленькую хату, скрывавшуюся в густом саду.

…Корнев с Тарабриным причалили у берега, на котором раскинулось большое село, пошли к центру, где, высилась старинная церковь. На крыльце поповского дома увидели бойца из водолазной команды с карабином в руках. Он морской дудкой, висевшей у него на груди, вызвал своего старшину. Старшина доложил капитану:

— Водолазная команда несет службу согласно заданию политрука Тарабрина. Особых происшествий нет.

На поясе старшины брякнули большие старинные ключи. Все вместе подошли к дверям, ведущим в церковное подземелье. С мелодичным звоном открылись замки. В полумраке едва освещенного через маленькие зарешеченные окна подвала зашевелились встающие с соломенной подстилки давно не бритые люди в гимнастерках без ремней. Старшина скомандовал построиться. Достав список, начал перекличку. Это были дезертиры. Из семнадцати бежавших из батальона здесь, в подвале, находилось одиннадцать. Подвал снова закрыли.