Григорий Евдокимов - 300 вылетов за линию фронта

"Бомбы сброшены по цели", - доложил штурман, и Павел "блинчиком" с большим радиусом развернул самолет в сторону своих войск. Вложив в этот полет все свое мастерство, летчик привел самолет на свой аэродром. Выслушав доклад летчика, руководитель полета отдал команду: "Экипажу покинуть самолет". Покинуть почти исправный самолет? И Павел упросил руководителя полетов - разрешить ему попытаться сесть. Около 10 раз примерялся он, выбирая точку, с которой, прибавив газ обоим моторам, самолет смог бы попасть в начало посадочной полосы - и Павлу это удалось. После остановки самолета в конце пробега, летчик, не заруливая на стоянку, выключил моторы. К самолету подъехали командир, санитарная машина и специалисты инженерно-технического состава. Когда открыли люки, то увидели: сорвавшаяся с верхнего замка бомба смятыми лопастями ветрянки взрывателя уперлась в стойку держателя замка, а хвостовым оперением заклинила тягу руля глубины. Специалисты оружейной службы под руководством Ф. Капралова осторожно сняли ее, и, вынув взрыватель, отвезли на свое место, чтобы в следующем полете вместе с другими сбросить на голову врага.

Встреча с другом

Рана моя быстро затянулась, и я уже самостоятельно ковылял по палате. Правда, два маленьких осколка, глубоко врезавшиеся в черепную кость, так и остались там (хирурги не смогли их удалить), но они не причиняли мне какого-либо беспокойства.

В один из дней конца августа ко мне в палату врывается Иван Синьков, в накинутом на плечи белом халате, до неузнаваемости похудевший, с белым инеем на висках. Это было так неожиданно, что я растерялся (все в полку считали его погибшим вместе с экипажем). Мы обнялись. Вот что он рассказал мне тогда:

- Задание было обычным - нанести бомбовый удар по скоплению техники противника в районе Канева. Мой летчик заболел, и меня включили в боевой расчет твоего экипажа. Шли без истребительного прикрытия. Над линией фронта были атакованы 8 истребителями противника. Завязался воздушный бой. Стрелки-радисты отражали натиск вражеских истребителей, но те как ошалелые посылали в нас одну очередь за другой.

"Только бы успеть отбомбиться", - думаю про себя. Вот один фашистский стервятник от чьей-то меткой очереди задымился и, оставляя за собой хвост черного дыма, пошел к земле. Осталось семь, но они не отстают. Взоры всех устремлены на машину ведущего. Все с нетерпением ждут, когда из люков ведущего посыплется смертоносный груз.

Но вот бомбы сброшены, и внизу забушевал огонь, превращая боевую технику врага в груды исковерканного металла. На развороте от цели одному фашисту удалось сзади вплотную подойти к нашей машине и выпустить длинную очередь. Самолет наш вспыхнул и, опустив нос, стал падать. Я крикнул Ромахину и Рябову, но никто не отвечал. Оглянувшись, увидел сквозь отверстие от снаряда, пробившего приборную доску, залитое кровью лицо летчика.

Сбросив люк, с трудом выбрался из самолета. Упругая струя встречного потока воздуха перевернула меня, и я полетел головой вниз. Что есть силы дернул вытяжное кольцо. Сильный рывок - и парашют раскрылся.

Осмотрелся. В небе вроде никого нет. Раздался глухой взрыв - это где-то в километре взорвался, по-видимому, наш самолет. Что стало с Ромахиным и Рябовым мне неизвестно. Скорей всего они погибли.

Внизу лес и небольшая поляна с развилкой дорог. У опушки леса несколько машин и батарея немцев. За лесом - болото. Ветер уносит меня именно туда. "Только бы подальше от немцев", - думаю про себя. Над батареей меня пронесло в метрах 400-500. Было хорошо видно, как несколько солдат открыли по мне огонь. Одна очередь прошила купол парашюта. Потом солдаты вскочили в машину, и она стала разворачиваться. "За мной", - промелькнуло в голове. Лес оказался небольшим. Спустя минуту, ломая камыши, я приземлился в болото. Погрузившись по пояс в вонючую жидкость, ногами нащупал дно. Отстегнув лямки парашюта, я скомкал его и утопил. Вынул из кобуры пистолет, дослал патрон в патронник и стал ждать, когда появятся фашисты. "Живым все равно не дамся", - решил я.

Через несколько томительных минут послышалось тарахтенье автомобильного мотора. Потом я отчетливо услышал чужую речь. Голоса разделились - одни стали удаляться вправо, другие влево. В то же время отовсюду послышалась дробная трель автоматных очередей. С сухим треском падал подкошенный камыш. Пришлось погрузиться глубже, по самую голову.

Не знаю, сколько прошло времени, когда вновь заурчал мотор и солдаты уехали. На болото опускались сумерки. Меня стало знобить. Дождавшись темноты, осторожно выбрался из болота и по звездам пошел на север. Прошел с километр и натолкнулся на одинокий домик. Хотел его обойти, но залаяла собака. Скрипнула дверь, и тут же раздался мужской голос: "Цыц, окаянная!" Я понял, что меня заметили и решил не скрываться. Подошел вплотную, поздоровался и сказал: "Я советский летчик. Есть тут немцы?"

"Заходи", - последовал ответ. При свете керосиновой лампы я увидел пожилого мужчину лет 60, нижесреднего роста с окладистой, давно нестриженной и нечесанной бородой. Он рассказал, что видел падающий горящий самолет и опускающегося на парашюте летчика. Слышал и стрельбу на болоте. Сделав самокрутку и прикурив от лампы, продолжал: "Я здесь лесником был. Жена умерла уже 3 года назад. Единственный сын сейчас в Красной Армии. Немцы у меня еще не появлялись, но их здесь много, и все двигаются в сторону Днепра". Я попросил у него гражданский костюм. Вынимая его из сундука, старик сказал: "Это костюм моего сына, ношеный, правда, да тебе, чай, не в гости, ходить в нем". Дал он мне и сухое нательное белье. Я переоделся. Оставил у гостеприимного старика реглан, шлемофон и, расспросив, как лучше идти, продолжал свой путь.

По словам старика, севернее Канева в 8-10 километрах к реке вплотную подходили камыши. Я шел в этом направлении. По дороге несколько раз натыкался на немецких солдат. Два раза был обстрелян. Старик оказался прав к утру я вышел на заболоченный берег с высоким камышом. С полчаса отдохнув, скинул костюм, ботинки, спрятал пистолет и пустился вплавь. Около своего берега был обстрелян своими. К счастью, пуля только задела мякоть - он показал на забинтованную выше локтя руку.

Мы долго проговорили с ним в тот раз. Он сказал, что в полку осталось всего 5 исправных самолетов и поговаривают, что скоро нас должны послать на переучивание. На этом мы с ним и расстались. "Да, чуть было не забыл - тебе письмо", - произнес он, уже подходя к двери. И положил мне его на тумбочку. Письмо было от отца.

Это первый треугольник, полученный мною на фронте. Отец пишет, что в деревне осталось мало мужиков, справляться с работой становится все трудней и трудней и в конце наказ - бить фашистскую нечисть по первое число.