Имбер Де Сент-Аман - Жозефина

10 сентября Бонапарт написал из Монтебелло своей жене: «Мой друг, враг потерял восемнадцать тысяч человек пленными, остальные убиты или ранены. Вюрмсер с колонной из пятисот лошадей и пяти тысяч человек пехоты не имеет больше выхода, кроме как броситься к Мантуе. Никогда еще мы не имели такого большого и уверенного успеха. Италия, Фриул, Тироль обеспечены Республике. Императору придется создавать новую армию. Артиллерия, саперы, обоз — все захвачено. Мы увидимся через несколько дней, это будет самая прекрасная компенсация моих тягот и моих страданий. Тысяча жарких поцелуев любви».

В то время как Бонапарт одерживал одну за другой свои удивительные победы, каково же было душевное состояние Жозефины в Милане? Нужно признаться, что Жозефина скучала. Обена опубликовал письмо, которое она адресовала в тот момент своей тетке, мадам Ренодин, только что вышедшей замуж за маркиза Богарне. Это письмо, сохранившееся в архивах рода Ташер из Пагерии, обнаруживает чувство грусти, которое овладевало Жозефиной вдали от своих детей и парижских друзей. Герцог Сербеллони, отправлявшийся в Париж, имел поручение доставить письмо и был представлен в нем следующим образом: «Господин Сербеллони расскажет вам, тетушка, как меня приняли в Италии, приветствовали повсюду, где я проезжала, все принцы давали в мою честь празднества, даже великий герцог Тосканы, брат императора. Но я. предпочитаю быть простой французской обывательницей… Я очень скучаю. Правда, мое здоровье заставляет меня очень грустить, мне часто не по себе. Если бы счастье могло давать здоровье, я должна была бы хорошо себя чувствовать. У меня самый милый муж, какого можно было бы встретить. Мои желания являются его желаниями. Он боготворит меня, как если бы я была божеством, невозможно быть лучшим мужем. Г. Сербеллони расскажет вам, как я любима. Мой муж часто пишет моим детям, он их очень любит. Ортанс он послал с г. Сербеллони красивые часы с боем, усеянные жемчугом, Эжену — красивые золотые часы… Прощайте, моя дорогая тетушка, моя дорогая матушка, верьте в мои нежные чувства к вам. При первой же оказии постараюсь передать вам немного денег, как вы просите у меня».

В то время Жозефина написала своей дочери Ортанс из Милана 6 сентября 1796 года: «Г. герцог де Сербеллони отправляется через мгновение в Париж, и он мне пообещал, моя дорогая Ортанс, на следующий же день по прибытии в Париж навестить тебя в Сен-Жермене. Он расскажет тебе, сколько я говорю о тебе, думаю о тебе и как я тебя люблю! Г. Сербеллони передаст тебе от меня и от Бонапарта маленькие подарки для тебя, Эмилии, Эжена и Жерома. Передай тысячу приветов мадам Кампан, я рассчитываю отправить ей коллекцию прекрасных гравюр и красивых итальянских рисунков. Обними за меня моего дорогого Эжена, Эмилию и Жерома. Прощай, моя дорогая Ортанс. моя дорогая дочь. Думай почаще о своей матушке, пиши ей почаще. Твои письма и письма твоего брата утешают ее вдали от ее дорогих детей. Еще раз прощай, нежно обнимаю и целую тебя».

Неутомимый Бонапарт шел от успеха к успеху. 15 сентября он принудил Вюрмсера спрятаться в Мантуе. Но в пылу этих побед он был подавлен, потому что он находил, что письма Жозефины были редки. Он направил ей из Вероны 17 сентября такое меланхолическое послание: «Мой друг, пишу тебе очень часто, а ты редко. Ты злая, скверная, очень скверная, да еще и легкомысленная. Это вероломно — обманывать бедного мужа, нежного любовника! Неужели он потерял все права, потому что он далеко, занят делами, заботами, тяготами? Что же ему делать? Вчера у нас была очень кровавая стычка. Неприятель потерял очень много людей и был полностью разбит. Мы отобрали у них пригород Мантуи. Прощай, обожаемая Жозефина. В одну из этих ночей твои двери с треском раскроются, и я, ревнивец, буду в твоих объятьях. Тысяча влюбленных поцелуев».

Письмо из Модены от 17 октября также переполнено грустью: «Позавчера весь день вел кампанию. Вчера провел день в постели. Лихорадка и сильная головная боль. Все это помешало написать моему обожаемому другу, но я получил ее письма, и боль от разлуки в сотни миль исчезла. В тот момент я увидел тебя рядом с собой не капризную и рассерженную, а нежную, милую, с той мягкой добротой, которая присуща только моей Жозефине. Это был сон. Клянусь, это излечило меня от лихорадки. Твои письма холодны, как письма пятидесятилетней. Они напоминают пятнадцатилетний брак. В них дружба и чувства зимней поры жизни. Фи! Жозефина! Это очень зло, очень плохо, вы не похожи на себя. Что побуждает вас заставлять меня страдать, не любить меня больше, ненавидеть меня? Ненавидьте, я желаю этого: все унижает, кроме ненависти. Только не безразличие с мраморным пульсом, с застывшим взглядом, с однообразными действиями!.. Тысяча нежных поцелуев, таких нежных, как мое сердце. Чувствую себя намного лучше и завтра отправляюсь в путь. Англичане уходят с юга. Корсика наша. Хорошее известие для Франции и для армии!»

Между возвращением Вюрмсера в Мантую 18 сентября и прибытием Алвинция на Бренту и Адидж в первых числах ноября был перерыв в военных действиях в пять или шесть недель. Все это время Бонапарт боролся с политикой Директории, которая шла вразрез с его мнением. Директория совершенно не посылала ему необходимого подкрепления. Подкрепление живой силой, обещанное и столь необходимое, не прибывало. Не хватало денег на жалованье войскам. Итальянская армия сократилась до тридцати тысяч человек, и именно с таким слабым личным составом нужно было брать Корсику, удерживать весь полуостров, осаждать двадцать две тысячи австрийцев, укрывшихся в Мантуе, наводить страх на Рим и Неаполь, доведенных до крайности чрезмерными требованиями Директории, и, наконец, оказывать сопротивление новым громадным силам Австрии, армии Алвинция.

Бонапарт злится. Он пишет членам Директории 6 октября: «Мы всё портим в Италии. Растворяется авторитет наших сил. Нас просчитывают,

Влияние Рима огромно. Очень плохо, что порвали отношения с этой силой. Если бы я располагал сведениями по всему этому, я бы продолжил переговоры с Римом, как с Грецией и Венецией. Всякий раз, как ваш генерал в Италии не будет в центре событий, вы пойдете на большой риск. Я не прибегаю к языку амбиций; у меня слишком много гордости, и мое здоровье настолько пошатнулось, что я чувствую себя вынужденным просить о преемнике».

Была ли эта просьба искренней? Или генерал притворялся? И был ли Бонапарт расстроен и рассержен, если бы Директория поймала его на слове? Как бы то ни было, он уже написал Карно 9 августа: «Если найдется во Франции хоть один честный и верный человек, который смог бы подозревать меня в политическом авантюризме и поставить под сомнение мои действия, я тотчас же отказался бы от счастья служить своей родине. Три или четыре месяца успокоят меня, восстановят мое здоровье, что позволит мне с большим успехом занимать посты, которые мне доверит правительство. Когда придет время уйти из итальянской армии, я смогу остаток своей жизни посвятить служению и защите Республики. Не позволить людям слабеть должно быть правилом великого искусства управления. Ступив на общественную стезю, я взял за принцип: все для отчизны! Прошу Вас верить, что я испытываю к Вам чувства уважения и дружбы».