Рустам Мамин - Память сердца

Мой день колхозника

Проснулся поздно. Пришли двоюродные братья Касим и Камиль, сыновья младшего брата моего отца – Мусы; у отца было шесть братьев. Касим позвал гулять. Мы вышли. Идя по селу, брат вводил меня в курс деревенской жизни. Рассказывал, кто, где живет, кто приехал из Ленинграда; называл имена ребят.

Зашли в правление колхоза. Касим представил меня председателю. Тот вроде даже обрадовался:

– Как зовут?.. Слушай, а что если ты завтра же выйдешь на работу? Касим давно работает! Вот с ним и поедете!

– Как на работу? Куда ехать? А… что делать?..

– Касим запряжет лошадь, поможет загрузить мешки с зерном, – он все знает, и с утра поедете на станцию, в «Заготзерно». А?.. Поедет семь подвод, твоя восьмая.

Я хотел сказать, что предупрежу дома. Он будто догадался:

– Передай отцу, что ты уже при деле. Ну, по рукам, колхозник?!

Утром в шесть часов Касим зашел за мной, и мы пошли вдвоем запрягать лошадей. Да, я не сказал, мать совсем не обрадовалась:

– Ребенок не успел приехать, как его уже запрягли…

Отец ее успокоил:

– В деревнях дети с десяти лет работают. Ничего, он парень крепкий! Ему скоро пятнадцать стукнет… Работать на воздухе – полезно. Пусть едет, Касим с ним. Не пропадет, пускай привыкает…

Пришли на скотный двор. Касим вывел лошадей, показал, как запрягать. Мне досталась пегая. Брат предупредил:

– Она спокойная, для первого раза – в аккурат. Но хочу предупредить, чтоб знал: она норовиста, первой не ходит! Как ни гони, ни стегай, – даже порожняком не идет! А за другой подводой следом – легко. И сколько ни грузи, все тянет, – и заметь, не отстает ни на метр! Хитрая, стерва! Ее «колхозницей» дразнят, за боязнь переработать. В колхозе есть и мужики такие, их так – «пегими» и зовут.

На дровни с передка до последней перекладины Касим навязал нахлестки. Получилось, как сани. Наложили сена – корм лошадям, а на сено по шесть мешков с зерном по пятьдесят килограммов. Мешки, не имея привычки, мы погрузили… не без труда.

Выехали на дорогу. Перед правлением стали ожидать остальных. Вынесли нам овечьи дорожные тулупы, тяжелые, кустарной выделки, с длинными рукавами, воротники намного выше головы. В них мы утонули.

Выстроившись гуськом, тронулись в путь. Было интересно, даже экзотично: проплывают избы, клети, колодцы. А ты сидишь барином и при встречных, здороваясь, щелкаешь кнутом лошадку, так это горделиво – чем не взрослый! Бывалый…

Едешь где-то шагом, а под горку рысцой. Кнут не пригодился, пегая – честно не отставала. Двадцать восемь километров проехали за три часа. Сдали зерно. При сдаче все друг другу помогали. Некоторые поднимали по мешку, мы с Касимом – вдвоем. Мешки нас шатали, мы еле удерживались на ногах. Но это ненадолго. Месяца через два и уже мы брали по мешку…

Зашли на колхозную квартиру, пообедали, дали лошадям отдохнуть и налегке к вечеру вернулись домой. Усталые. Хотя вроде и не работали.

Расторгуевские родственники

В Никольском как-то все быстро определилось. Глядя и равняясь на других, давно освоившихся колхозников, было легко не отставать от них. Хотелось сделать так же, лучше, быстрее. Появилось негласное, не утомительное, а, наоборот, увлекательное соревновательство.

Но пережитое в Москве не давало о себе забывать…

До ремесленного училища, помню, сидел как-то голодный в нашем подвале в Москве. Деваться некуда – ни еды, ни денег. И ребят никого. Поговорить даже не с кем. Тоска такая – «ни в жисть не передать»! Один-одинешенек на всем белом свете!.. Вспомнил Расторгуево, там жила семья дяди. Его сыну Косте было шестнадцать, брат – чуть моложе. Ну и поехал я к ним. До Коломенского доехал на трамвае – 51-м, зайцем конечно. До станции Бирюлево-Товарная – поездом, на подножке. Еду и думаю: «Вот соскользнет рука, упаду, и никто не узнает, «где могилка моя». Вспомнилась песенка уличная «Для чего меня мать родила», и такая муть в голове…

До Булатникова дошел пешком, электричек тогда не было. Иду и думаю: «Что бы Сидоровский делал на моем месте? А Коля Мухин?.. А Галкин, который “как медведь”?.. Галкин?! Во!.. Точно! Галкин. Он на фронт бы подался…»

Станция Расторгуево битком забита эшелонами. На платформах громоздятся танки, артиллерия, длинноствольные зенитки. Что-то накрыто брезентом, что-то маскировочной сетью. Всюду военные. Беготня, команды. Порожние эшелоны на путях – к Москве, груженые – от Москвы, на Каширу. Ну настолько плотно все «утрамбовано» составами, что даже крохотного участка пустых рельсов почти не видно – через пути не пройти, не пролезть.

Увидел знакомых ребят. Они взахлеб, перебивая, дополняя друг друга, рассказывают:

– Было крушение. Военный эшелон с танками ночью в темноте наехал на товарный! Грохот, крики…

– Взрывы, стрельба! Но фонарей никто не зажигал…

– Прожектор вдруг ка-ак полоснет!.. Все осветил и погас! Стало еще темней: страшно – жуть! Но интересно!..

– На станции кричали кому-то: «Назад, стрелять буду! Стой!..»

– Да-а… Были выстрелы. Много! Раненые кричали…

– Всё оцепили и никого туда уже не пускали, даже утром. А вчера разрешили всем жителям брать муку из товарных вагонов, чтобы не доставалась немцам. Мешками таскали. Все растащили…

Я вспомнил Николая Мухина, как мы с ним в Москве по карточкам муку искали. Пошел посмотреть…

В пустых вагонах, отогнанных в тупик, оставалась рассыпанная мука – слой сантиметров пять! Ребята хватали пригоршнями муку в рот и пыхали друг на друга. Бегали по муке, словно по перине, шлепали ногами, поднимая облака драгоценной мучной пыли. Все обсыпались, как мельник ветряной мельницы, которого я видел потом в эвакуации, когда с отцом ходили по деревням, меняя вещи на муку, зерно и соль…

А в голове стучало: «На фронт. На фронт. На фронт!..» Ищу, какой состав пойдет от Москвы. Да чтоб военных поменьше было, а то ссадят… Если удастся пробраться в эшелон да проехать подальше, ближе к фронту, – не ссадят! Там уже бои идут! Может даже пригожусь…

– Парень, ну-ка постой! Ты что по станции шатаешься?

Обернулся я… а шагах в десяти-пятнадцати – лейтенант.

Со строгим прищуром глядит на меня и пальцем к себе манит. Рядом с ним женщина моложавая, вроде даже видел я ее когда-то: в черной плюшевой жакетке, клетчатый платок набок сбила, ухо открыла, чтобы лучше слышать. Изогнулась вся, на меня смотрит с подозрением. Небось, настучала на меня, мол, шныряет чего-то. А как же! Война. Везде плакаты: «Будь бдителен!», «Не болтай!»…

– Иди, иди сюда! – приказывает лейтенант. – Что ты здесь выискиваешь?

– Я к братьям приехал.

Женщина, что с ним стоит, тут же вмешивается с ехидцей:

– А как фамилии?..

– Мамины… Костя и Миша.