Рудольф Волтерс - Специалист в Сибири. Немецкий архитектор в сталинском СССР

Около семи часов, поговорив по телефону, мой комендант сообщает, что пароход вряд ли в этом сезоне поплывет дальше, обнаружилась серьезная поломка котла.

У меня нет слов. Все ожидание было напрасным. Шеф ругается с пятью людьми, зашедшими в комнату, комиссией, которая исследовала поломку.

— Ни одного специалиста во всей комиссии. И даже если имеется один, который что-то понимает, обязательно должна быть создана целая комиссия, которая многочасовыми разговорами только все тормозит, — озлобленно говорит он мне потом.

— Но вы можете поплыть вниз по Оби на Томск, сейчас как раз придет пароход из Барнаула. — сообщает он мне утешительно, когда я встаю. — Сидите, он скоро придет. Я снова жду, жду весь, вечер, пока наконец в 12 часов ночи не приходит пароход. Часом позже я уже располагаюсь в просторной одноместной каюте первого класса и усталый ложусь спать.

Грохот будит меня утром в полседьмого. Я выглядываю наружу. Да, мы все еще в Новосибирске. Загружаются дрова для котла. Я как раз кончаю одеваться, как мы отчаливаем — через 24 часа после моего прибытия в порт. Медленно, против течения входим мы в фарватер, разворачиваемся и плывем вниз по течению. Быстро исчезает из глаз низкое море городской застройки.

Широкая и желтая, катится Обь через бесконечную плоскую равнину; поток разветвляется вокруг многочисленных островов. Песчаные берега орошаются неравномерно, и степной ландшафт сменяется темно-зеленым хвойным лесом, пронизанным цветными пятнами берез и осенними красно-желтыми лиственными лесами. На больших участках лес спускается к самому берегу, отдельные стволы лежат один на другом, подмытые течением корни торчат фантастическими переплетениями из песчаного дна: тайга, дремучий сибирский лес. Время от времени на высоких берегах показываются бедные деревни. Среди убогих деревянных хижин, как бы связанных глухими заборами из хвороста в одно целое, светится белым церковка, единственное каменное здание, увенчанное поблескивающими золотом луковками.

Я предпринимаю прогулку по кораблю. Он довольно старый и носит вместо прежнего названия «Екатерина» новое — «Дзержинский», по имени широко известного организатора транспортного дела. На главной палубе две отдельные группы по 25 кают первого и второго класса с двумя обеденными салонами. Вокруг широкая крытая прогулочная галерея. Среди пассажиров многие в партийной униформе, военной или ГПУ. На нижней палубе ужасная теснота, один сплошной оборванный клубок людей. Вид такой орды мне уже не нов, и я не нахожу его больше таким чудовищным, как в первые дни в Сибири. Некоторые из этих оборванных личностей пытаются проникнуть на нашу палубу, и команда постоянно занята тем, чтобы наводить порядок в обществе. Однако вечером кое-кому удается под защитой темноты найти место для сна под лавками на обходной галерее. Пара бездомных детей едет зайцами в спасательных шлюпках. Каждый день их гнезда разоряются под громкий смех и всеобщее одобрение.

Обслуживание на пароходе неплохое, но дорогое. Часто подают утку и рыбу. Хорошо, что я сам запасся провиантом, поскольку хлеба хватает только-только, а масла и колбасы, естественно, вовсе нет. Каждые два или три часа мы поворачиваем против течения и причаливаем около какой-нибудь деревни. Для деревни это особое событие, поэтому, когда пароход приближается, все стоят на берегу. Некоторые крестьяне носят в корзинах на продажу бутылки с маслом, рыбу и яйца. Пароход подходит к берегу, и с него скидываются две длинные доски в качестве мостков. Высаживается куча народу и начинается выгрузка ящиков и мешков. Когда с этим покончено, несколько десятков матросов начинают бегом загружать поленья, уже сложенные на берегу и предназначенные для котла. С невероятной быстротой укладывают два матроса поленья на две длинные деревянные палки, превращенные в носилки, и штурмуют с ними по доскам-мосткам пароход, крайне грубо обходясь со всеми, кто оказывается на дороге. Иногда кто-то из матросов падает во время этих диких гонок в воду, к удовольствию деревенских жителей и пассажиров. Но иногда я вижу и матросов, работающих крайне медленно, с полной невозмутимостью укладывающих одно полено за другим на носилки. Погрузка тогда длится бесконечно. Я спрашиваю товарища капитана, чем можно объяснить такую удивительную разницу в скорости работы.

— Да. — смеется он, — причина в деньгах. Мы отводим на каждую погрузку пятнадцать минут. Если же ребята управятся быстрее, то кроме своей зарплаты они получат еще и премию, это означает, что 50 % того, что пароход сэкономит благодаря быстрому отплытию, будет поделено между матросами. Иногда, правда, происходит так, что из-за большого объема груза, время уходит, и когда нет надежды на премию, все идет так, как вы это наблюдали.

Капитан — симпатичный пожилой человек. Он угощает меня чаем в своей каюте, я даю ему сигареты. Уже тридцать лет ходит он этим маршрутом, и тем не менее, как говорит он мне, каждый рейс — новый, и течение каждый раз разное. Песчаное ложе реки находится в постоянном движении, и там, где сегодня глубокий фарватер, завтра может оказаться мель и песчаная банка. Острова исчезают и возникают вновь. Но капитану знакомы признаки песчаных банок, в таких местах пароход двигается медленно, а на носу стоит матрос и десятиметровым шестом проверяет глубину.

«Четыре, три с половиной, пять…» — кричит он непрерывно в рупор, стоящий рядом с ним.

Утром второго дня мы сворачиваем в голубую Томь и плывем, теперь уже против течения, к Томску. Около полудня мы приближаемся к городу, расположенному на высоком берегу реки.

Город выглядит не особенно ухоженным, но все-таки более цивилизованным, чем Новосибирск. Высокие крыши и башни с луковками множества церквей, много каменных домов, тут и там густая листва между строениями. Томск не особенно красив, но тем не менее интересен. Красивы парки, которые пронизывают город и придают ему в некотором роде цельный характер, хотя градостроительно он угрожает рассыпаться. Это пестрая мешанина монастырей и церквей, белого и золотого, простых рубленых изб, старых каменных строений, новых советских зданий, классицистических шеренг домов и немногих старых общественных зданий с греческими колоннами. Здесь тоже есть улиц почти вся прямоугольно монотонная, хотя рельеф очень подвижный и территория резко понижается к берегу реки. Город соединен железнодорожной линией с транссибирской магистралью, но из-за быстро растущего значения Новосибирска как центра управления края Томск постепенно теряет свою значимость.

Если теперь университет с его широко известным медицинским факультетом переедет в Новосибирск, старый культурный центр Сибири будет окончательно «ликвидирован».