Федор Кудрявцев - Повесть о моей жизни

Коридоры на этажах делились на две равные части и назывались со стороны Невского проспекта «невским», а со стороны Итальянской улицы «итальянским». На каждом этаже была небольшая комната без окон, с длинным столом и шкафами со столовым бельем и посудой и мойка с лотком, а также небольшой теплый шкафчик для суповых тарелок. Все это называлось буфетом. Сюда подавались звонки из номеров, здесь же сервировались на посеребренные подносы и подавались официантами заказываемые гостями горячие завтраки и обеды из кухни на первом и из кофейного буфета на втором этажах. На каждом этаже было по два официанта — шеф и помощник, по два буфетных мальчика, обязанных очень быстро приносить в буфет из кухни и из кофейного буфета на деревянных подносах покрытые теплой салфеткой горячие блюда, чай и другие горячие напитки. Чтобы они не остывали, мальчикам приходилось бегать по черной лестнице и вдоль коридора очень быстро. Кроме этого, мальчики должны были мыть и перетирать посуду, убирать буфет и вызывать гостей к телефону в конурке возле буфета, так как в номерах тогда телефонов еще не было. В таких же темных, без окон, как и буфет, помещениях находились по две горничных и по два коридорных носильщика багажа приезжих, поздно вечером также чистивших их одежду и обувь. Служебные помещения горничных и коридорных были их жильем и местом отдыха.

Рабочий день на этажах продолжался двенадцать часов и распределялся так: один человек из каждой пары служащих приступал к работе с семи часов утра, с часу дня и до шести вечера имел свободное время, в шесть часов возвращался на свое рабочее место и оставался на работе до двенадцати ночи. Вторая смена начинала работу с восьми часов утра и кончала в восемь вечера. Обедали обе смены в рабочее время. В выходные дни обе смены работали с утра до часу дня, в час одна смена уходила, вторая оставалась на работе до двенадцати ночи. В следующее воскресенье с утра до ночи работала другая смена.

Среди работников гостиницы кроме русских, татар и латышей было много иностранцев. Директор гостиницы и другая высшая администрация были швейцарцы. Среди официантов на этажах, поваров, кастелянш и метрдотелей были французы, шведы и итальянцы. В зимнем саду играл румынский оркестр.

На одном этаже с моим братом Ильей работал официант-австриец из Богемии Франц Лерл. Этот человек сыграл большую роль в моей жизни и оставил во мне хорошее воспоминание, поэтому я расскажу о нем поподробнее.

Францу Лерлу, когда я поступил в гостиницу, было лет тридцать. Он приехал в Петербург примерно в 1911 году прямо из Африки, из Каира, где работал у путешествовавшего там баварского короля в числе его многочисленной прислуги. К концу путешествия он взял у короля расчет и приехал в Петербург учиться говорить по-русски. До этого он работая в Германии, Франции, Италии, Испании, после Петербурга собирался поработать в Варшаве. Он говорил на немецком, французском, английском, испанском и итальянском языках. Поскольку его родиной была Богемия, то есть Чехия, то он знал и чешский, а за два года жизни в Петербурге научился свободно говорить и по-русски и собирался научиться и по-польски.

Франц был худощав, среднего роста, с жидкими светлыми волосами и слегка выпяченной нижней губой. У него был веселый, добродушный характер и не было никакой заносчивости перед товарищами, что нередко замечалось у других служащих-иностранцев.

В начале 1914 года Франц решил поехать к себе на родину и некоторое время поработать в курортном городе Карлсбаде (по-чешски Карловы Вары), затем переехать во Францию и поработать на Французской Ривьере в Ницце. Он списался о работе с владельцем гостиницы «Ганновер» в Карлсбаде господином Лешнером, и тот предложил ему привезти с собой русского мальчика, чтобы привлечь в ресторан отеля русских курортников. Франц предложил моему брату Иле отпустить меня с ним года на два-три, чтобы я смог на практике научиться говорить по-немецки и по-французски. Мой брат обрадовался такой возможности, так как верил Францу, что он меня не бросит на произвол судьбы, и посоветовал мне ехать с Францем, тем более что я был не первый из мальчиков, едущий из гостиницы за границу.

Итак, побывав в своем родном селе и попрощавшись с отцом, мачехой и всеми родными и взяв в Петербурге заграничный паспорт, 18 марта 1914 года я с Францем отправился в Австро-Венгрию, в состав которой входила тогда Чехия, а вместе с ней и город Карлсбад.

За границей

Первые впечатления

В Австрию мы поехали через Германию, потому что так было ближе до Карлсбада и, кроме того, мы могли остановиться на пару дней в Берлине, поэтому и билеты были взяты только до этого города.

Поезд отошел вечером с Варшавского вокзала. Утром мы были в Ковно (Каунасе). Днем прибыли на пограничную с Германией станцию Вержболово. После проверки документов русскими жандармами и небольшой задержки на станции, во время которой мы успели в последний раз съесть в ресторане по русскому обеду, наш поезд медленно прошел по мосту через реку Неман, и мы очутились на германской станции Эйдкунен. Здесь и железнодорожники и жандармы — все были одеты по-другому, кругом слышалась чужая речь, виднелись надписи на немецком языке и бросался в глаза черный германский герб — орел с одной головой.

Тут же на станции, в пограничной таможне, осмотрели чемоданы с нашими вещами, в которых ничего недозволенного для ввоза в Германию не оказалось.

Затем мы в особой кассе разменяли немного русских денег на германские. Одна германская марка стоила тогда 48 копеек. Потом за чистым деревянным столом без скатерти выпили по первой кружке немецкого пива. При этом я заметил, что официант поставил кружки не прямо на стол, а подложил под них белые, вроде блинов, картонные кружочки, чтобы от кружек на столе не осталось следов пива.

В это время подали германский поезд, и мы поехали. Оглядываясь в последний раз на русскую землю по ту сторону границы, я был спокоен, потому что знал, что вернусь сюда через полтора-два года. У меня было в душе ревнивое желание показать себя как русского с самой лучшей стороны. Я жадно впитывал в себя новые впечатления, отмечая про себя, что у нас в России многое лучше, чем в Германии. Мне не понравилось, что в германском поезде нельзя лечь, а можно дремать только сидя, что пиво на станциях подают не в бутылках, а в толстых кружках, а яблоки, которые мы купили в Кенигсберге во время остановки, нам отпустили не счетом, а взвесили на весах, как крупу или орехи, что немцы держатся с какой-то напускной важностью.

Уезжая из Петербурга, Франц купил на память о России хорошую балалайку с футляром, на которую сразу же обратили внимание наши спутники по вагону и стали просить что-нибудь сыграть. Я сыграл им «Ах вы, сени мои, сени…», «Коробочку», «Ах, зачем эта ночь…» и еще что-то из своего небольшого репертуара, а они слушали, улыбались и повторяли: «Schoën, schoën!»