Дмитрий Петров-Бирюк - История моей юности

— Что это у вас тут происходит, любезная, а? — посмотрел атаман на Людмилу. — Зачем, любезная, обижаете сироту?

— Боже мой! — закатила глаза к небу Людмила. — Я обижаю?.. Да разве ж можно обижать сирот. Бог меня накажет… Да я всю душу свою на них кладу. Откуда вы взяли, господин атаман, что я обижаю сироток?..

Облокотившись на стол, атаман сидел массивный, грузный, как монумент. Был он, как и в прошлый раз, в синем мундире с серебряными пуговицами, но без шашки. Слушая Людмилу, он выставил вперед свою вымокшую на дожде бороду. С нее стекали на пол капли. Это рассмешило меня. Я хихикнул. Атаман взглянул в мою сторону. Я притих.

— Это все так, — промолвил атаман. — А вы все-таки, любезная, скажите, почему вы ссоритесь с… — он глянул на Машу, — с барышней, а?

— Я сейчас обо всем расскажу, — метнулась Людмила в горницу. — Сию минуточку.

— Раздевайся, барышня, — сказал атаман Маше. — Не бойся. Я не допущу безобразия.

Сестра моя скинула с себя мокрую жакетку и понесла ее в коридор.

Людмила все не появлялась из горницы.

— Что ж вы там запропастились-то? — прогудел атаман.

— Иду! — отозвалась наша экономка. — Иду!

И она действительно сейчас же выпорхнула из горницы в новом розовом платье.

— Может быть, вы все-таки пройдете в горницу? — кокетливо прихорашиваясь и улыбаясь, снова пригласила она атамана.

— Нет, нет! — отмахнулся тот. — Благодарствую. Посижу и тут. Мне, собственно, и некогда рассиживаться-то. Дела ждут… Вы вот расскажите мне, что у вас за скандал вышел?

— Сейчас расскажу, — засуетилась Людмила у стола. Она проворно расстелила белую скатерть, поставила графинчик с водкой, настоенной на лимонных корках, принесла из кладовой сало, огурчики.

Атаман с удивлением поглядывал на нее.

— Для кого это, собственно, вы стараетесь, а?

— Для вас, Павлин Алексеевич, — пропела Людмила. — Для вас. Вы ведь у нас такой редкий гость…

— Напрасно, напрасно, — сказал атаман, глядя замаслившимися глазами на графинчик.

— Да что там — напрасно, Павлин Алексеевич. Рюмочку ведь можно?

— Ну, разве что рюмочку… Хе-хе-хе!..

И вскоре Людмила, сидя с атаманом за столом, рассказывала ему:

— Поверите ли, милый Павлин Алексеевич, я ведь дама благородная, не из простой семьи. Жила я вместо гувернантки у генерала Свечникова… Знаете такого?..

Атаман молча кивал головой и жевал сало.

— Была я экономкой у полковника Кривина… Тоже, наверное, знаете?.. Все люди благородные, дворяне, аристократы… А сюда попала, ужас какой!.. Ведь матушка Христофора, которую я очень уважаю, не совсем правду мне сказала… Она мне сказала, что Илья Петрович художник, человек интеллигентный… Буду, дескать, я вначале экономкой, а потом… — Людмила оглянулась на нас и что-то прошептала на ухо атаману. Тот опять кивнул. — Но оказалось все не так, — продолжала щебетать Людмила. — Илья Петрович не художник, а просто… некультурный маляр… Я хотела сразу же уехать домой, да вот детей жалко стало… А она в благодарность за то, что я за ними здесь ухаживаю, на меня же жалуется вам. Никакого сладу с ней нет. Капризная, своевольная. Прямо скажу — лентяйка. Ничего не хочет делать… А грубиянка какая! Вы и представить себе не можете, — всхлипнула Людмила. — Неблагодарная…

— Успокойтесь, дорогая, — мягко пробасил атаман, — Без слез разберемся.

— Нет, Павлин Алексеевич, не могу я так… Сил моих больше нет. Уйду я от них… Меня вот приглашал воспитывать своих детей сам полковник Туроверов… Я думаю, вы знаете его… У кого я жила, те, прекрасные, достопочтенные люди, всегда меня уважали, ценили… А здесь за что я терплю? Когда уезжал Илья Петрович на работу, то прямо-таки чуть ли не со слезами умолял меня не оставлять детей и быть им заместо родной матери. Вот я, глупая, и из сил выбиваюсь с ними. Даже деньги свои трачу на них, чтоб не голодали. Ведь Илья Петрович за все время, как уехал, только и прислал всего пятнадцать рублей. Разве же на эти деньги проживешь?

— Это-то верно, — согласился атаман. — На эти деньги роскошно не проживешь, но скромненько месяца два прожить можно… Я хоть и дальний родственник детям, но а все же родственник, как ни говори, и ответ за них перед богом несу… В случае чего, могу мучицы там али маслица отпустить… А ты, Маша, — взглянул он на сестру, — покорись Людмиле…

— Андреевне, — подсказала экономка.

— …Андреевне, — повторил атаман. — Слушайся ее… А отец приедет, тогда, как он хочет… Так вот.

Водка в графинчике была выпита. Разомлевший атаман поднялся.

— Благодарствую покорно за угощение, — поклонился он Людмиле. — Надобно идти… Помиритесь тут, не скандальте… Вот что, барышня, — покрутил пальцем атаман перед носом Маши, — чтоб без всяких тут фокусов. Поняла?.. И вы, Людмила…

— Андреевна.

— Андреевна, жалейте все-таки детишек-то.

— Да уж не беспокойтесь, Павлин Алексеевич, — сладко заулыбалась Людмила и, встав, протянула руку, намереваясь обнять Машу. — Мы с ней помиримся, все по-хорошему будет…

Маша вывернулась из-под ее руки.

— Вот видите, Павлин Алексеевич, какая она, — пожаловалась экономка. — Я хотела ее приласкать, а она…

Атаман ничего не сказал и вышел в коридор. Людмила его провожала. В коридоре они долго о чем-то разговаривали. Экономка наша повизгивала, смеялась.

— Вот тебе, пожаловалась на свою голову, — проворчала Маша, стеля себе постель на сундуке. — И атаман такая же дрянь, как и она. Увидел рюмку водки, весь разомлел. Нигде правды нет.

Наконец атаман ушел. Заперев за ним дверь, Людмила вошла в комнату возбужденная и смеющаяся.

— Ну что, взяла, гадина? — злорадно спросила она у Маши. — Вздумала атаману жаловаться. Ну и что из этого вышло?.. Атаман твой теперь у меня вот где, — подняв ногу, похлопала она себя по пятке. — Теперь я тебя, дрянь, со света сживу, так и знай… В гроб вгоню! Кому теперь будешь жаловаться?. Заседателю?.. И заседателя твоего сумею умаслить… Отцу отпишешь?.. Так знай, подлюка, отец твой в больнице лежит, может, уже сдох… Вы в моей власти, что хочу, то и делаю…

Маша, прижавшись ко мне, плакала навзрыд.

— Милый мой братик, — шептала она, — до каких пор мы будем терпеть ее тиранства?.. Нигде правды нет… Дядя Никодим на ее стороне был, атаман тоже… Кому же теперь жаловаться?.. Завтра я, Саша, уйду к отцу. Разыщу его во что бы то ни стало… Он вправду заболел, я слышала… Но найду и больного. Все расскажу, что она над нами делает.

— Как же ты будешь папу искать? — спросил я тихо.

— Пойду на станцию, — шептала Маша. — У меня есть три рубля, куплю билет до Урюпинской, поеду к Юриным Они знают, где отец… Завтра я тихонько убегу, а ты, Саша, никому не говори, куда я уйду… Если Людмила будет допытываться, куда я делась, скажи, что не знаешь. Пусть думает, что я утопилась.