Василий Соколов - Избавление

Усталость, неимоверная усталость расслабила его совсем. Он прилег, и сразу навалилась, сдавливая, дрема...

Под утро услышал близкое тарахтение моторов, разжал веки, увидел проходящие по наезженной колее один танк, другой. Узнал по башням, что танки свои, приподнял руку, пытался кричать - голоса не было. И танки проследовали дальше. И опять стало тихо. Эта тишина поначалу испугала, но и успокоила: раз ушли танки вперед, значит, он на отвоеванной земле, и ему теперь не страшно.

А все же... Все же не понять, где он и что с ним будет? Опять стало темно. Это ему показалось - галлюцинация. Просто от света танковых фар померещилось, что уже утро. И может, танки не свои - чужие. Тишина глохнет, и темень как в мертвецкой. Через какое-то время Костров услышал шорох, до того явственный и близкий, что невольно обдало тело жаром. От озноба вздрогнул, мелкая нервная дрожь не прекращалась. Произвольно, сам того не замечая, потянулся за перочинным ножом. Другого оружия не было при нем. Можно и ножом прикончить себя. Да это же ветер колыхнул сухую траву! От того и шорох. Нет, вовсе не от ветра. Предельно напрягся, будто врастая в землю, ждал. Кто-то идет. Шаги слышны. Все ближе. Нож в руке... Попробуйте подойдите... Не дамся в руки. Не ждите. Костров не годится для плена. Не возьмете... Погоди, да это же говор русский. Кто может быть? Кто?

Между тем голос слышался крепкий, совсем здоровый.

- Парадоксы случаются на войне, - говорил один. - Мы штрафников на самое опасное, гибельное место посылали... И атака их была вспомогательная, ложная. Проще говоря, на погибель их слали, а они, вишь... Сумели помочь прорвать оборону... И вон куда махнули! - доносилось до Кострова.

Этот голос проплыл мимо и начал удаляться, будто тонул в вязкости предрассветного воздуха.

Кострову ничего не оставалось, как крикнуть. Напрягая дыхание, он подал невнятный зов о помощи. То были не слова и не крик, а стон. Хриплый, будто исторгнутый из земли.

- Слушай, кто-то лежит. Притворился, - и произнесший эти слова, засветив жужжащим фонариком, грозно добавил: - Кто тут?

- Я... Это я... По-омо-гии-те... - слабо, на потере голоса, промолвил Костров и приподнялся на локте, точно просовывая в темноту голову.

Человек склонился над ним - огромный и неуклюжий, будто запахивая и совсем прикрывая шинелью. Не дотронулся рукою, только сказал своему напарнику, что лежит какой-то раненый и надо, мол, позвать санитара, чтобы подобрал и свез в медсанбат.

- Товарищ генерал... - позвал другой, ушедший вперед, и Кострову послышалось, что это голос Завьялова. - Генерал Ломов, где вы? Вон немецкий танк, почти исправный... Да чего вы там? Раненых на поле много, подберут без нас...

Ломов переступил через лежащего и зашагал.

У Кострова будто оборвалось сердце. Он рухнул наземь, зарылся лицом в песок. Лежал, терзаемый обидой, гневом и своей беспомощностью. Лежал терпеливо, уже не прося о помощи, и никого не звал. Холодел, стыл, мерз телом и духом, скорее, от нервного потрясения и одиночества на поле минувшего боя.

"Генерал Ломов... Товарищ!.." - слышалось ему всю длинную ночь.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Телеграмму приняли из Москвы по аппарату Бодо. Но оказывается, и телеграммы могут опаздывать.

В ней сообщалось:

"Наблюдаются факты грубого извращения приказа No 227. Вместо насаждения подлинной воинской дисциплины и усиления борьбы с действительными паникерами и трусами под эту категорию попадают иногда честные и стойкие бойцы и командиры. Так, расследованием установлено, что заместитель командующего фронтом генерал Ломов П. С. лично отдал приказание капитану Кострову А. Д. и вверенным ему бойцам расстрелять немецкую транспортную колонну, в которой находились раненые и обмороженные. Несмотря на выполненный приказ и очевидные проявления гуманности, капитан Костров властью генерала Ломова был разжалован в рядовые и отправлен в штрафную роту.

Подобные проявления бесчинства допускались Ломовым и ранее неоднократно.

Распоряжением заместителя Верховного главнокомандующего генерал Ломов П. С., как неспособный выполнять обязанности заместителя командующего войсками фронта и за факты произвола и бесчинства, допущенные по отношению к военнослужащим батальона и его командиру т. Кострову, от должности отстранен.

Восстановить т. Кострова А. Д. в прежнем звании "капитан" и во всех других правах командира, а за подлинно гуманные поступки, поднимающие авторитет советского офицера, наградить орденом Красной Звезды..."

Прочитав телеграмму, Шмелев невольно потянулся за носовым платком и начал вытирать глаза. Последнее время Николай Григорьевич все чаще замечал за собой эту слабость: стоило ему поволноваться, как на глазам появлялись слезы, "Нервишки сдают", - подумал он с сожалением.

Он позвонил в свою прежнюю дивизию, связался с Гребенниковым и заговорил волнуясь:

- Иван Мартынович, дело есть. Срочно кати ко мне.

- Но я же шефами занят... Свалилась эта Верочка на мою голову, не знаю, как и успокоить, - пожаловался Гребенников.

- Как раз ее и касается. Получена телеграмма из Москвы, наша докладная сыграла роль... Да-да, выиграли, можно сказать, битву. Приезжай - узнаешь, - и повесил трубку.

Штаб дивизии находился поблизости, и Гребенников примчался на "виллисе" очень скоро.

Зайдя в блиндаж командарма, Иван Мартынович кивком поздоровался со Шмелевым, перехватил из его руки протянутую телеграмму, бегло пробежал глазами, снова углубился в чтение, затем, хмурясь, проговорил:

- Ну и ломовщина.

- Сковырнули, - произнес без всякой радости Николай Григорьевич. - И мы могли быть довольными, но... опоздали.

- Искоренять зло никогда не поздно.

- Разумеется, - кивнул Шмелев и потер переносицу. - Но вот с Костровым... Ты бери с собой эту девчушку и скачи в расположение штрафной роты, забирай его оттуда... Но боюсь, что он уже искупил свою мнимую вину...

- То есть как это?

- А так... В Голой долине, на Северном Донце, насколько мне известно, второй день идет сражение... Там была введена в бой штрафная рота. Потери, конечно, понесла...

- Да-а... - озадачился Иван Мартынович. - Но если... что произошло с Костровым, не надо бы девицу везти. Убивать горем...

- Она будет еще хуже убита. Проклянет всех, и нас с тобой, если правду не узнает... Будем надеяться на благополучный исход. Растолкуй ей все без прикрас. Горькая правда лучше сладкой лжи.

Николай Григорьевич встал, давая понять, что медлить некогда и что дорог каждый час.

Времени на обратную поездку и на сборы Ивану Мартыновичу потребовалось немного, и вот уже зеленый "виллис" катил по пыльной, исслеженной фронтовой дороге. Сидевший рядом с водителем Гребенников то и дело оборачивался, глядя на Ксенофонта, увязавшегося с ними в поездку, а чаще - на угрюмо притихшую Верочку.