Царствование императора Николая II - Сергей Сергеевич Ольденбург

тут же с места отважился крикнуть: «Это бабьи сплетни!» Обер-прокурор Синода В. К. Саблер ответил Гучкову с большим достоинством: «Когда к врагам церкви примыкают люди, которые в загадочной форме выступают с обвинениями, я им прямо скажу, что они неправы. И по той простой причине, что эта таинственная загадочность неопределенных речей значения серьезных аргументов не имеет. Обер-прокурор Синода знает свой долг… Чувство сознания своих обязанностей перед Царем, перед св. Церковью и родиной всегда будут ему присущи, а таинственные неопределенные обвинения его никогда не страшат».

Это выступление Гучкова в корне уничтожило все попытки убедить государя в том, что Распутина не следует принимать при дворе. Государь знал лучше, чем кто-либо другой, что и «смена направлений», и «смена лиц» зависят только от него самого. Он всегда относился к своей власти как к священному служению, всегда так ревниво оберегал царскую совесть от посторонних влияний. Утверждения о влиянии Распутина на государственные дела поэтому не могли не казаться государю лживыми до фантастичности и в то же время оскорбительными. Видя, как в этом отношении вольно обращаются с истиной, он поневоле стал относиться скептически и к рассказам о личных пороках Распутина – тем более что все попытки установить причастность «старца» к секте хлыстов дали отрицательный результат[178].

После выступления Гучкова государь не захотел принять Родзянко, письменный доклад которого он прочел – и нашел совершенно недоказательным. «Поведение Думы глубоко возмутительно, – начертал он на этом докладе, – особенно отвратительна речь Гучкова по смете Святейшего Синода. Я буду очень рад, если мое неудовольствие дойдет до этих господ, не все же с ними раскланиваться и только улыбаться».

«Я просто задыхаюсь в этой атмосфере сплетен, выдумок и злобы», – тогда же сказал государь В. Н. Коковцову.

Кампания, связанная с именем Распутина, не ограничивалась, однако, политическими выпадами в Гос. думе. Вскоре после сцены между Илиодором и Распутиным, в начале 1912 г. в столицах, с ссылкой на А. И. Гучкова, стали распространяться гектографированные копии писем государыни и великих княжон к Распутину. Власти занялись этим делом, и им удалось достать подлинники писем, относившихся к 1908 или 1909 гг.[179], ко времени, когда про Распутина еще не ходило никаких темных слухов; в письмах выражалась преданность «Божьему человеку» и вера в него. Тем не менее, копии этих писем – притом искаженные – пускались кем-то в оборот и сопровождались самыми низкими инсинуациями.

Более чем когда-либо государь после этого укрепился в убеждении, что на подобные клеветы один достойный ответ – презрение.

18 апреля в комиссии государственной обороны последовал новый выпад со стороны А. И. Гучкова, на этот раз – против военного министра Сухомлинова. Получив от своих друзей в военном ведомстве ряд секретных сведений, Гучков заявил, что военный министр поручил организацию негласного надзора за офицерским составом своему приятелю, жандармскому полковнику Мясоедову, который, по словам Гучкова, был уже замешан в неблаговидной истории контрабандного ввоза революционной литературы с провокационными целями. Заметка об этом инциденте попала в газеты, Мясоедов вызвал Гучкова на дуэль, которая и состоялась 22 апреля (оба остались невредимы). В этой истории печать уже не так единодушно поддерживала Гучкова. Его критиковали не только правые органы. «Печать роковой бесцельности лежит на выступлениях Гучкова», – писала «Русская Мысль» (ред. П. Б. Струве), называя его «тургеневским бретером Лучковым с жесткими усами, вышедшим на политическую арену».

Следует отметить, что и партия октябристов, видевшая раньше в А. И. Гучкове своего бесспорного вождя, далеко не разделяла резко оппозиционного направления, которое приняла его деятельность за последнюю сессию Третьей Думы. Это в особенности оказалось в вопросе о флоте. Государь придавал огромное значение развитию военно-морского строительства. Представители морского ведомства во главе с капитаном I ранга А. В. Колчаком доказывали в думских комиссиях необходимость постройки крупного надводного флота. А. И. Гучков противопоставил этой программе весь свой авторитет, упорно доказывая, что следует ограничиться «оборонительным флотом» из подводных лодок и миноносцев. Но тут против своего лидера пошли такие видные октябристы, как М. В. Родзянко, Н. В. Савич, М. М. Алексеенко, и Третья Дума в одном из своих последних заседаний приняла новую морскую программу на полмиллиарда рублей большинством 228 против 71 голосов; за кредиты голосовали даже поляки и мусульмане, против – к.-д., крайние левые и А. И. Гучков.

Третья Дума закончила свою работу в обстановке политической неопределенности и разброда. Все же, несмотря на происшедшую в Гучкове перемену, в Думе до конца преобладала основная линия – сотрудничества с властью и борьбы с революцией.

Принимая (8 июня) членов Думы в Царскосельском дворце, государь сказал им: «Не скрою от вас, что некоторые дела получили не то направление, которое Мне представлялось бы желательным. Считаю, что прения не всегда носили спокойный характер. А для дела главное – спокойствие. С другой стороны, Я рад удостоверить, что вы положили много труда и стараний на решение главных в Моих глазах вопросов: по землеустройству крестьян, по страхованию и обеспечению рабочих, по народному образованию и по всем вопросам, касающимся государственной обороны».

Государь напомнил также о желательности принятия кредита на церковные школы. Но на следующий день, когда на очередь стал вопрос о церковных школах, противники проекта покинули зал, кворума не оказалось, и вопрос остался нерешенным. На этом эпизоде и окончилось существование Третьей Гос. думы.

Весною 1912 г. всю Россию взволновали трагические события, разыгравшиеся в Восточной Сибири, на Ленских приисках. Там в тяжелых природных и материальных условиях (прииски на несколько месяцев в году бывали отрезаны от сообщения с внешним миром) несколько тысяч рабочих занимались добыванием золота. В начале 1912 г. на экономической почве там возникла забастовка. Когда она затянулась, отношения между рабочими и администрацией обострились. Вследствие численного перевеса рабочих они стали фактически распоряжаться в поселке как хозяева; полиция, насчитывавшая всего 35 человек, оказалась бессильной. Вызван был воинский отряд. Тогда возбуждение дошло до крайней степени, и 4 апреля произошло столкновение пятитысячной толпы рабочих с воинским отрядом. Убито было около 200 рабочих и ранено свыше 200…

Вести об этом кровавом событии произвели огромное впечатление в стране. Число жертв, трудные условия работы среди тайги, наконец, тот факт, что среди солдат ни убитых, ни раненых не было, и, очевидно, нельзя было говорить о вооруженной борьбе – все это вызвало в общественном мнении волну негодования. В Думе были приняты резкие запросы. Протестовали и крайние правые (причем Н. Е. Марков особенно подчеркивал, что ленским товариществом заведуют евреи). Министр внутренних дел Макаров, защищая действия полиции (в заседании 11 апреля), сказал: «Когда, потерявши рассудок, под влиянием злостной агитации, толпа набрасывается на войска, тогда войску не остается ничего делать, как стрелять. Так было и так будет впредь».

Печать