Театральная фантазия на тему… Мысли благие и зловредные - Марк Анатольевич Захаров

Все было, и я очень хорошо это помню. Да, сегодня все возвращается, но, как водится, в виде фарса. Тогда закрывали сверху. А теперь – какие-то странные народные инициативы… Какие-то группы людей, которых что-то оскорбляет. И никогда не знаешь, что на этот раз их оскорбит. Весьма в этом контексте показательна история с закрытием оперы «Тангейзер» в Новосибирске.

Но тем не менее буду до последнего стоять на своем… Звучащий в спектакле мат мы стыдливо называем «народными грубостями». Убежден, если совсем лишить произведения Венечки Ерофеева ненормативной лексики – это все-таки будет предательство в отношении автора. Тогда не надо за него и браться, если нет смелости, если нет желания каким-то образом соответствовать его духу, его стилистике. Поэтому у нас нет-нет да что-то проскальзывает. И я немножко напрягаюсь, когда приходит какое-то начальство или руководство в театр. Но, надо сказать, на муниципальном уровне все у нас благополучно. Когда уже немножко повыше – там возникает некоторое недоумение, но не более того. Поэтому я надеюсь, что ангел-хранитель мой мне поможет, и спектакль пройдет мимо всяких рифов и барьеров.

Мое лучшее творение

Моя жена Нина особенно стала дорожить мной после появления на свет произведения под названием Александра Захарова. Саша родилась в 1962 году, а брак с Ниной мы зарегистрировали в 1956-м. Нине пришлось преодолеть определенные трудности, связанные со здоровьем, чтобы ребенок мог наконец родиться. Сейчас уже не скажу с уверенностью, но, по-моему, я больше хотел мальчика. А когда появилась девочка, мне было все равно радостно, что кто-то у нас есть. Жена предложила назвать дочку Александрой. Так звали мою прабабушку. Я даже смутно помнил, как мы сидели с ней в свете коптилки – в Москве моего детства часто выключали электричество, и она что-то рассказывала, но не то, что сейчас было бы интересно выпутывать из лабиринтов памяти…

Зато не забуду, как в роддоме мне передали сверточек, я заглянул в него и понял – мое творение. Событие отпечаталось в мозгу, словно выбитое золотыми гвоздями. Первые два года я относился к дочери как к совершеннейшему несмышленышу. От двух до пяти, считал Чуковский, за детьми надо записывать, а я из-за работы очень мало уделял времени Саше и почти ничего не помню. Разве что какие-то трогательные моменты…

Несмышленыш подошел и впервые сказал: «Папа…» Комок подступил у меня к горлу, я часто-часто заморгал. Это был очень яркий и памятный момент сентиментального подавления.

Нина занималась с дочерью куда больше меня. Здоровье у Саши было слабое, Нина холила ее, лелеяла и однажды даже спасла, выходила, когда врачи уже ни на что не надеялись.

В подростковом возрасте в Александре удивительным образом сочетались серьезность и разгильдяйство. Как-то раз я притащил домой книгу Бердяева. Саша забрала ее к себе и стала переписывать в тетрадку. Она тогда была в четвертом классе. Я, конечно, удивился и спросил, зачем ей это надо. Но она не ответила. Александра была, мягко говоря, с некоторыми дисциплинарными заскоками и училась неважно. Когда по физике за четверть ей поставили пять, у меня это вызвало приступ смеха.

– Что смешного? – поинтересовалась она.

– Этого просто не может быть, – ответил я. – В нашей семье пятерка по физике – нереально.

В классе девятом дочь сообщила, что может быть только актрисой. Еще маленькой девочкой она приходила в театр с дедушкой, моим отцом (мама умерла в пятьдесят четыре, и Саша ее не помнит). Смотрела премьерного «Тиля», вокруг которого был сумасшедший ажиотаж. Но ей не очень понравилось – наверное, лет было еще мало. Другое дело «Золотой ключик». Караченцов в роли Кота Базилио был так же дорог Александре, как Ихтиандр поклонницам Владимира Коренева. Я наблюдал у писчебумажного ларька толпу девчонок, жаждущих купить огромный дефицит и невероятную ценность – фотографии человека-рыбы. Вот и у Александры был кумир – человек-кот, Николай Караченцов.

Для меня Николай Петрович стал актером, определявшим лицо нового «Ленкома». Хотя некоторые зрители поначалу лицо Караченцова принимать не хотели и писали: «Уберите со сцены эту страшную физиономию!» Но Николай Петрович, которого я впервые увидел неприлично юным, тощим и длинноносым «гадким утенком», невероятно быстро оперился, укротил зрителя и покорил миллионы женских сердец. Неудивительно, что и Александра захотела оказаться где-то поблизости от него. «Хорошо, поступай в театральный», – не возражал я.

– Что собираешься читать на экзамене? – спросили мы с ма– терью, когда пришло время.

– Сон Татьяны.

– Внимательно тебя слушаем.

Наш ребенок-тинейджер встал, уперся глазами в пол и почему– то шепеляво забубнил:

– «И шнится чудный шон Татьяне…»

Меня охватил ужас, это было за пределами допустимого. Мать тоже испугалась и стала регулярно заниматься с Александрой, постепенно приводя дочь в чувство. Саша многому научилась у мамы как актриса. Нина передала дочери искорку, которая в ней горела, но не реализовалась.

Александра замечательно играла, когда показывалась в «Ленком». Ей дали отрывок из «Мамаши Кураж» Брехта. Она изображала немую, которая должна была повторять единственное слово: «Ма-а-ма, ма-а-ма!» Пробирало до слез. Мы стали обсуждать группу выпускников, пришедших на просмотр. Когда дошла очередь до Александры, Елена Алексеевна Фадеева – она играла мать Ленина, была депутатом Верховного Совета – стукнула ладонью по столу и сказала: «Что мы тут собираемся обсуждать?! Человек жену в театр не взял! А мы будем решать, быть ли здесь его дочери?!» Все согласились, что аргумент весомый и убедительный, и Александру приняли.

Жена Нина в свое время ведь тоже хотела играть в «Ленкоме». Вскоре после смерти Владимира Полякова в театр «Эрмитаж» пришел директор, который стал Нину притеснять: не отпускал в зарубежную поездку, вытворял еще что-то обидное и несправедливое. Она переживала. У нас тогда было непростое время – ее выживали из театра, а я работал в студенческой труппе МГУ. Только когда меня пригласили в «Ленком», Нина решилась уйти из «Эрмитажа». Она была не выдающейся, но способной актрисой, у которой при условии, что муж – режиссер, должна была состояться успешная актерская карьера. Но я, взяв на вооружение ее кошачье мышление, решил не брать жену в труппу. Нина оказывает на меня сильное влияние, с которым я не сумел бы справиться, находясь бок о бок в одном театре. У меня не было бы ощущения, что я – хозяин. Характер у жены весьма конфликтный. Это я понял еще в Перми: она, к моему ужасу, активно выступала на собраниях трудового коллектива с агрессивными нападками на дирекцию, руководство и профсоюзы…

Нина смирилась с «отставкой» быстро, навсегда распрощалась со сценой