Василий Соколов - Избавление

Стрельба фаустпатронами учащается, хвостатые мины летят, судя по фырканью, куда-то через голову. Костров оглянулся: так и есть, охотятся за танком, который движется чуть правее стрелков. Костров подзывает солдат и приказывает по звуку выстрела находить, откуда бьют фаустники, и уничтожать их. Но что это с танком? Он хотя и двигался, но башня не вращалась, стояла на месте с повернутым назад стволом. Этим воспользовался очередной фашист с фаустпатроном. Вот он уже целится. Даже не спешит, предвкушая удовольствие расстрелять такую махину почти в упор.

Кострову не раз доводилось испытывать состояние, когда даже чувство страха на какое-то время покидает, обнажая яростное исступление. Он на секунду замер, но тут же с нечеловеческой быстротой швырнул в фашиста гранату, даже не выдернув запал. Фашист дернулся, пытаясь пригнуться, но выстрел произвел. Фырча в воздухе, фаустпатрон пролетел, не задев танка. Кто-то из солдат подбежал к немцу и обрушил на него приклад винтовки...

Клацнул люк. Из танка высунулась голова в шлеме.

- Спасибо, браток! - крикнул неестественно громко танкист, видимо не слыша своего же громкого голоса. - Спасибо! Что? Я ничего не слышу... Пуркаев, что там говорят? Давай вперед! - танкист захлопнул люк, двинулся дальше.

И пехота, и танки, сообща прокладывая дорогу, подошли к каналу, вернее, к двум параллельным каналам, разделенным молодыми посадками. Уже развиднелось. Прожектора, сделав свое дело, погасли. Какое-то время после них глаза привыкали к предрассветной поре, потом свыклись, пригляделись к местности. Тут опять много трупов. Лежат внавал тела солдат, рюкзаки, краги, рваные шинели, лобастые каски, серые длинные цилиндры противогазов. Крестовины черных автоматов. Чуть подальше, метрах в десяти, еще куча трупов и амуниции. Дотлевали два костра. Наверное, это немецкие солдаты сидели кучками, обогреваясь в посадках, тут их и накрыла нежданно грянувшая залпами наша артиллерия.

Стало и нашим туго. Стрелки, достигшие кое-где гребней высот, едва закрепились там в укрытиях и траншеях. Много танков сгорело. Немцы подтянули резервы и заткнули бреши на прорванных участках. Маневр для танков был ограничен: дорог мало, и те заминированы. А двигаться громадным махинам напрямую через Зееловские высоты нельзя, непреодолимы крутые, почти отвесные скаты, к тому же глинистые, очень скользкие.

Наступление медленно, в муках, заглохло... Над полем боя висели тяжелые рваные облака. Багровело на горизонте солнце, оно посылало негреющие холодные лучи.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

И еще задолго до того как сражению затухнуть, признаки этого интуитивно угадал командующий фронтом Жуков. Всю ночь проведший на командном пункте, оборудованном на кюстринском плацдарме, на гребне крутояра, с которого был прекрасный обзор всей обширной долины вплоть до Зееловских высот, маршал наблюдал за полем боя. Вид ночного сражения с его оранжевыми всплесками огня, длинно вытянутыми и стелющимися по земле полосами прожекторного света, который порой вдруг взметывался в небо и потухал или, вздрагивая, касался низко земли, вызывал в его душе отрадное чувство. Маршал не умел и не любил приходить в восторг даже в минуты ликующей радости, а тут, чувствуя, как от сотен орудийных батарей ходуном ходит почва и скрипит, стонет воздух от эрэсов, и видя, как низко по ночному небу устремляются вдаль огненные и стремительные, как кометы, реактивные мины, Жуков не мог не восхищаться. Но эту радость свою и восхищение он умел прятать внутри, и только глаза порой могли выдавать его состояние - в минуты радости от глаз разбегались лучиками морщинки, а это было верным признаком, что маршал доволен. Сегодня же этой затаенной улыбки на лице маршала приближенные из штаба не увидели и в час, когда рассвело и наметился, как им казалось, успех прорыва Зееловских высот. Но шел час, другой наступления уже в светлое время, а войска - и пехота, и танки - все еще топтались у высот, и маршал понял, что здесь, на Зееловских высотах, солдатам его фронта придется попотеть. Когда совсем рассвело и наступление задыхалось, он перестал наблюдать и за полем боя.

Командармы и комдивы забили в колокола: "Несем потери. Пробить бреши в обороне невозможно. Надо искать обходные пути". Первым постучался с таким донесением командарм 8-й гвардейской армии Чуйков, благо его командный пункт был рядом, на одной высоте с фронтовым, и они оба комфронта и командарм - могли переговариваться напрямую...

Запрашивали по телефону, слали письменные донесения: что делать, как пробиться через Зееловские высоты?..

Жуков бегло просматривал эти телеграммы-донесения и отбрасывал в сторону. Приказывал вызывать к нему, как он выражался, нудевших командармов и командиров дивизий и готов был снять с них стружку.

Возбужденный, с горящими глазами явился командарм Шмелев. Его армия из-под Будапешта, когда город еще не был взят, была снята с позиций, посажена в эшелоны и переправлена на Берлинское направление. Генерал был ранен и сейчас прихрамывал на правую ногу. В шинели с обожженными полами, чумазый и облепленный грязью, предстал генерал Шмелев перед маршалом и запальчиво заговорил. Жуков хотел было охладить его пыл, но, крутой по натуре, сам любил крутых и лишь спросил откровенно грубоватым голосом:

- И ты жаловаться?

- Хоть лопни - не получается! Будь она неладна, эта неметчина!..

- Не кричи, если еще одно слово произнесешь на нервной ноте - поверну кругом.

- Товарищ маршал, извините!.. Может, и сгоряча, - немного поостыв, приглушенно заговорил Шмелев. - Ничего не получается. Надо искать какие-то другие пути... прогрызть оборону невозможно! Гибельно... - добавил он вдруг упавшим голосом.

Жуков прошелся вдоль площадки, властно вминая песок сапогами, и, поглядев в упор на командарма, спросил:

- Так что ж ты сейчас хочешь?

- Обходные пути хотя бы попытаться найти.

- Что-о?

- Обходные пути, говорю, найти.

- Мудрствуете, - уже упрекал не одного Шмелева, а обращаясь словно бы ко многим, горячился маршал. - Как не можете понять, проще говоря, докумекать, - применил он совсем простонародное слово своих родичей-калужан, - в Берлинской обороне нет и не будет ни флангов, ни стыков - сплошная, многослойная толща обороны на семьдесят - восемьдесят километров от Одер а до самого Берлина, и ее, эту оборону, надо прогрызть, пробить, протаранить. Других путей нет! Мы ведем сейчас наступление огня и железа. Пробивать и таранить!.. А ты что предлагаешь? - спросил маршал.

- Пробивать и таранить! - невольно сорвалось с губ Шмелева, который вовсе не намерен был противоречить маршалу.

- Ну вот, оказывается, у нас единое мнение, только иногда напускаем на себя эдакой петушиной драчливости.