Николай Мордвинов - Дневники

«МАСКАРАД»

Опять возвращать к сдержанности.

Назад к минимальному выражению — внешне и внутренне.

6/VII

«ОТЕЛЛО»

Как часто мы, актеры, не доверяем себе. Изобретешь какую-нибудь походку, например что будто бы ты гигант, и никто не верит в это, и все нажитое и сокровенное летит к черту.

Или начнешь мельтешить и бегать, изображая легкость, молодость, и с тем же результатом.

Тогда, поверив своим данным, ты уже и большой и молод. А главное, не нужно ни того, ни другого — надо играть ситуацию, задачу, и чем она, задача, важнее для тебя и чем ты страстнее будешь ее проводить, тем ты и сильнее, больше, моложе.

Легкость разного возраста — разная. Легкость, не соответствующая возрасту, обращает на себя специальное внимание и своей резкостью характеризует ее обладателя. Так и до смешного недалеко.

13/VII

«ОТЕЛЛО»

Сегодня Ю.А. 60 лет[381]. Официальное чествование отложено до сентября, Ю.А. говорит, что собственно он не чувствует разницы в возрасте между 40 и 60. Счастливец! И обещает приложить все силы, чтобы оправдать любовь и уважение, проявленные театром к нему.

В трагической роли голос играет огромную роль. На него явно рассчитывает автор, когда пишет произведение. Сами ситуации предполагают выражение большим голосом.

Правда, я видел трагическое исполнение роли «без голоса»… Я говорю о хрипатом, маленьком голоске М. Чехова. Но, во-первых, это обстоятельство не украшало исполнение Чехова, заставляло долго привыкать к артисту (правда, привыкнув, я помнил на всю жизнь), во-вторых, роль Гамлета — не роль Отелло, требующая громадных взрывов. В Гамлете как-то можно схитрить и обойти явную нехватку голосовых данных. В Отелло — не представляю… Но я не говорю, что исполнение Отелло возможно только красивым оперным голосом, «бельканто». Красивый голос желателен, но не обязателен. А большой голос необходим. Но и в том и в другом случае в роли должны быть использованы все диапазоны, все тембры, до хрипоты включительно. От этого роль приобретает еще дополнительно воздействующую силу и удалит исполнителя от условности: красиво театрального преподнесения.

Этим всегда грешил замечательный Остужев.

Этим иногда злоупотреблял и любимый мною Качалов: когда «красивый голос» занимал подчиненное место в исполнении, — Качалов вырастал во много раз.

В ВТО, кажется, Залесский предъявил мне претензию, что у меня нет «бельканто» Во-первых, «бельканто» не главная цель в роли. Во-вторых, эта претензия критика, очевидно, произошла оттого, что он спутал хрипоту с голосом.

Хрипота голоса часто украшает исполнение — особенно в кино. Савченко боялся моего металла в звуке, очевидно, потому, что он вел к театральности. Кстати, первое, что порочит драматического артиста в кино, — это поставленный голос.

Надо уметь поставленный звук подчинить жизненности. Звук обязательно должен быть устойчив, но не для того, чтобы обратить на себя внимание как на актера с голосом, — он нужен для подвижности в речи. Стойкость звука нужна, когда надо много и громко говорить, для выразительности звука, его глубины, содержательности.

В жизни замечаешь, как молодой артист, чаще оперный или опереточный, выходя, дает «звучок». Но это плохая вывеска, а на сцене иногда и явно вульгарная. Когда звук опережает человека, он больше характеризует актерский штамп. «Говорит громко, судит решительно», — представляет Островский провинциального актера Незнамова[382], а задача актеров заключается прежде всего в желании глубоко, сердечно, с любовью рассказать о человеке, которого ты должен принести на суд зрителя.

Кстати, есть подача не только звука, но и подача «манеры особенно говорить» или «приобретенная манерность»…

Надо думать о каком-то — как бы это осторожнее сказать? — более или менее нейтральном звуке и произнесении слов, в котором большая, глубокая история жизни человеческого духа каждый раз разного качества, каждый раз разная. Поэтому забота о красоте звука или особенностях произношения приводит к характерности самого актера, а людей, им изображаемых, сводит к одному — к самому актеру. И так ли он богат, чтобы всех заменить собою?

В пору театральной юности Хмелев мне говорил:

«Большие роли искусственным голосом не сыграть. Изобрести голос можно только на эпизод».

Правильно. Изобретенный голос — голос суженных возможностей, но практика того же Хмелева показывала, что для больших ролей он не менял коренным образом и его характерности. Он всегда находил что-то особенное, отличавшее каждую новую роль. Это было хмелевское — и в этом была хмелевская сила и обаяние, каждый раз иные.

Не бог весть какой красоты и силы голос был у Щукина. Но всегда он был щукинский, неповторимый, хотя был разный, и в каждом случае не хотелось слышать иного.

А вот у Качалова иногда хотелось бы не слышать «качаловского», несмотря на все богатство его «органа».

А вот у Остужева, после любой передачи его роли, во второй раз хотелось слушать его богатый голос с иными интонациями, иными оттенками…

А вот юрьевский голос, который принимаешь сразу и безоговорочно, просто невозможно слышать во второй роли… он тоже всегда актера Юрьева, а не образа.

И чем больше голос заявляет о себе как самоцель, тем больше он делает дурного для его обладателя, если артист может быть разносторонним, артистом не одной роли.

Шаляпин даже в опере искал новое звучание, новой характерности, голосом искал человека и вскрывал жизнь духа именно данного человека… В условном искусстве! — а в реалистическом театре мне тем более хочется видеть и искать это.

10/IX

«ОТЕЛЛО»

Сезон в Пушкинском театре[383].

Сегодня день рождения Люшеньки[384]… Ей посвятил я свою роль, сегодня начинаю сезон в ее день, играя ее роль…

К спектаклю: «Руки прочь!»

Как зверь, осклабился, чуть кося глазами в ту и другую сторону, готовый нанести мгновенный удар, откуда опасность намечается…

Не меняя положения своего тела и не направляя своей готовности в какую-то одну сторону: «Руки прочь!»

На паузе, медленно поворачивается в сторону своих: «Мои друзья!»

Предупреждаю, и быстро, резко повернулся к другим — гневно, окриком: «…и остальные…»

Тихо: «Все».

Сенат.

«Но здесь кончается обида…»

Грубо, отмести обвинение и дальше с извинением: «Простите меня»… сдержанно…

«Я груб в речах» (но это и понятно)

«Я с детских лет…» и т. д.