Александр Колмогоров - Мне доставшееся: Семейные хроники Надежды Лухмановой

Где думаешь жить дальше — в Ленинграде или Пскове? Списалась ли ты с Дядей Митей? Он жив и работает в наркомате Морфлота. Узнал случайно. Не скучай. Крепко целую. Саша.

24 июля 1945 года.

…Живу хорошо, только совсем раздет и денег дают мало (на них ничего не купишь). Домой попаду, верно, осенью. Что нового дома? Пиши: Читинская область, ст. Сковородино, военно-полевая почта. Саша.

15 августа 1945 года.

…Работаю на продпункте электромонтёром. Очень скучная здесь жизнь. Раньше осени не жди, а то и позже. Крепко целую. Саша.

К концу года Александр Баранов вернулся в Ленинград к матери и работал слесарем, механиком в городских организациях. Казалось бы, после перенесённых тягот жизнь налаживалась. По сохранившейся расчётной книжке его среднемесячный заработок с января по июль 1949 года составлял 1367 рублей, что по тем меркам считалось приличным доходом. Но на Руси от сумы и от тюрьмы…

Как следует из приговора Народного суда 2-го участка Василеостровского района от 22 августа 1949 года, 26-летний А. Баранов осуждён на год заключения за то, что в час ночи, находясь в нетрезвом состоянии и нецензурно выражаясь, ударил на улице два раза по лицу некоего гражданина Карпова. Отбыв наказание в лагпункте № 26 Ленинградской области, Саша устроился на работу в городке Боровичи. Но подорванное войной и заключением здоровье резко ухудшилось, и, став инвалидом 1-й группы, он уже не выходил из больниц.

Мать как могла поддерживала, кормила, навещала и содержала сына, но он угасал. Скончался А. Т. Баранов 19 апреля 1954 года на 31-м году жизни от порока сердца (как указано в свидетельстве о смерти) и был похоронен на Серафимовском кладбище Ленинграда.

Моя и ничья другая

Семья Колмогоровых в Сочи начала распадаться ещё до муниципализации советской властью их земельных участков и строений в 1922 году и ареста Григория Александровича. Первым трагически нелепо ушёл из жизни старший сын Александр, вышла замуж за военного и уехала с мужем в Ростов дочь Юлия. Рано взрослея без отца, дети, как оперившиеся птенцы, постепенно выпархивали из гнезда и уходили в пугающую самостоятельностью и непредсказуемостью, но привлекающую новизной ощущений и романтической дымкой новую жизнь. Наконец Манефа Александровна осталась вдвоём с дочерью Надей (инвалидом детства). Вместе они перебрались в 1938 году на жительство в посёлок Лазаревское (в 45 километрах от Сочи), где Надя стала работать пионервожатой в местной школе, вести детские кружки в районном доме пионеров. Как активист идеологического фронта районного масштаба она была замечена местными комсомольскими и партийными органами и принята в партию большевиков. Вскоре ей доверили редакцию районного радиовещания.

Утром 6 марта 1953 года семилетний Саша (внук Манефы Александровны) возвращался домой вдоль железнодорожной насыпи по протоптанной в рыхлом и мокром снегу тропинке, неся в обыкновенной сетке жестяную банку с керосином. В то время большинство семей в посёлке, где он родился и жил с матерью, готовили пищу в основном на керосинках, далёких от совершенства, чадящих и воняющих устройствах. В некоторых домах имелись более современные, но громоздкие керогазы и лишь в совсем немногих семьях, как считал Саша у богатых жителей, — блестящие медные и слегка шумящие примусы, на которых пища готовилась значительно быстрее, чем на двух первых аппаратах.

Ещё в их семье за отсутствием электрического света имелась коптилка — примитивный комнатный светильник, представлявший собой обрезанную медную гильзу какого-то снаряда с торчащими через крышечку четырьмя тряпочными фитильками. Этот «прибор», со слов матери, ей подарили во время войны стоявшие на постое в их доме солдаты воинской части, направлявшейся из Грузии к Новороссийску.

Редкими свободными вечерами, сидя у коптилки, мать читала, а чаще рассказывала сыну когда-то слышанные ею и, как позже понял Саша, эмоционально-приукрашенные и оттого особенно захватывающие и запоминающиеся исторические повествования. Увлечённому мальчику их «лампадка» с потрескивающими в пламени фитильками казалась самим совершенством. Настольная керосиновая лампа со стеклянным плафоном-колбой, сияющая, как само солнце, появилась в их семье только через два года, когда мальчик учился уже во втором классе поселковой школы и всё чаще и чаще готовил уроки вечерами. Но потемневший от времени добрый светильничек ещё долгие годы стоял на верхней открытой полке их фанерного посудного шкафа.

Вот для этих-то двух жизненно-необходимых их семье бытовых устройств и нужен был керосин, покупка и доставка которого, наряду с другими обязанностями, была возложена на сына много работавшей и поздно приходившей домой матерью. Керосиновая лавка с продавцом-инвалидом на деревянной ноге находилась в центре посёлка у откоса насыпи полотна железной дороги. Дождавшись очереди и получив свои литры отливающей синевой горючей жидкости, мальчик поднял тяжёлую ношу.

Весна, ожидаемая каждый год матерью с ежедневными тоскливыми причитаниями, в этом году сильно запаздывала, как бы собираясь преподнести всему живому и сущему небывалый сюрприз. Накануне ночью выпал обильный, липкий и плотный, какой бывает только на Черноморском побережье Кавказа, снег. Из-за отсутствия мороза он сразу же начал таять, но лежал сплошным ватным покрывалом на всём — густых ежевичных кустах, облепляющих железнодорожную насыпь, деревьях, увитых виноградной лозой, крышах домов, на траве, на согнутых в поклоне и ломающихся под его тяжестью ветках вечнозелёных магнолий и лавра. Даже верхушки всегда восхищавших Сашу устремлённых ввысь и стройных, как кавказские юноши, кипарисов сейчас сгорбились, застыв в молчании, как седые старцы.

Мальчик, не встречая прохожих, почти подошёл к заснеженному саду, который примыкал к его дому со стороны железной дороги, и вдруг вздрогнул от резкого, сильного и надрывно-тревожного гудка паровоза остановившегося грузового состава. Его подхватили два других (на станции) и судостроительная верфь, извещавшая население посёлка о начале и окончании рабочего дня. Саша слушал оглушающую канонаду, не зная ещё, что всю свою жизнь будет вспоминать это событие, и не предполагая тогда, что эти рвущие детские нервы и душу звуки обозначили рубеж двух эпох в жизни его страны. И он окажется сознательным и даже активным участником этой второй — послегудковой — эпохи, агонию и крах которой увидит своими собственными глазами. Блажен, кто посетил сей мир…