Валерия Новодворская - Прощание славянки

А дальше — тишина. В прямом и переносном смысле. Все генсеки брежневской формации, — то есть эта сладкая парочка Брежнев и его престарелый аналог Черненко, — рассматривала свою работу как чистый источник наслаждений и бормотала партийные заклинания и программы, как жрец-атеист ради кормовых и жалованья произносит древние тексты, смысл которых был понятен только его покойным учителям.

Волноваться запрещается

Леонид Ильич был бонвиван, не дурак поесть и выпить. Словом, эпикуреец. Для его стола выращивали специальных коров: величиной с овечку, но очень широкая скотинка и брюхом землю гладит. И овощи и фрукты: все специально выращивали к генсековскому столу. Когда он был помоложе, то гонял по ночам на страстно любимых им иномарках. Охотился, облагодетельствовал своих земляков, нашел такого же жуира-зятя (Чурбанова) для своей Галины, которая не терпела нужды ни в чем, даже в царских драгоценностях. Генсек исходил из принципа: не трогай лихо, нехай спит тихо. Don't trouble trouble, until trouble troubles you. Именно так он относился к вверенной ему стране.

Проблемы накапливались, громоздились друг на друга, делались тупиковыми и неразрешимыми, но даже упоминать о них считалось в лучшем случае бестактностью (для своих, членов Политбюро и ЦК КПСС, которые за это вылетали из обоймы и высылались послами в Канаду, как покойный Александр Николаевич Яковлев), в худшем — вражеской вылазкой. Так был брошен в психиатрический застенок идейный коммунист Яхимович, председатель колхоза в Латвии, за попытку заставить центр разогнать (у них на месте, в латвийской глубинке) мздоимцев и профанов и за заявления, что он лично за дело Ленина готов отдать жизнь. И чуть не отдал! А экономист и писатель Лев Тимофеев получил шесть лет лагерей и три года ссылки за мирную книгу «Последняя надежда выжить». И речь там шла не о построении капитализма, а о НЭПе, о губчековском социализме с человеческим лицом. Речь шла об издыхающем сельском хозяйстве, и автор хотел только одного: чтобы у любимой страны сохранилась какая-то еда. Волноваться, тревожиться, испытывать гражданскую скорбь было запрещено.

А поскольку легальные заработки были невозможны из-за уравниловки, то все ушло в тень: одни тайком «бомбили» (ученые, кстати) на личных «жигулях», другие (интеллигенция опять-таки) тайком ишачили в стройотрядах или мыли лестницы. Не умевшие заработать тащили что ни попадя, потому что только бартер, натуральный обмен и мелкие хищения могли обеспечить выживание homo soveticus. Власть была если не гуманна, то хотя бы безразлична. Если не включалось неожиданное: чехи, возжаждавшие свободы; диссиденты; Альбер Камю, вдруг решивший разоблачать СССР; Афганистан, не сдавшийся за десять лет; Рональд Рейган, предъявивший негласный ультиматум Империи зла. А так — реле щелкало, программа работала. Работа шла вхолостую, на пустых станках шили виртуальное платье Голого короля. Советский Союз упивался своим якобы элегантным и богатым одеянием, будучи при этом совершенно голым. Но про то, что он голый, не принято было говорить. Говорили об этом только диссиденты, которых можно было условно приравнять к невинному ребенку из сказки Андерсена. А партийные мошенники, положившие в карман приличные пайки и хорошие деньги, расхваливали несуществующее могущество рассыпающейся страны.

К сожалению, в этом портняжном цеху работали подмастерьями многие неглупые и, казалось бы, честные люди. Многие интеллигенты служили советниками и референтами при ЦК КПСС. Вот и Бовин, например. Умница, весельчак, западник. Их ответственность очень велика. Когда Добро работает на Зло за паек, за отгулы в соцстранах (а иногда и в кап!) и за право посещения «Березок» (были такие магазины вроде торгсинов 20–30-х годов, где иностранцы за валюту могли купить все дефицитное, а в дефиците было все, от книг до туалетной бумаги), становится очень страшно. Душа идет за бесценок.

«Это личная заслуга Леонида Ильича»

Брежнев был по-своему добродушен, многого не требовал: чтоб орденов на нем было, как на елке, да чтобы переводили и изучали «Малую землю», написанную ему кем-то из интеллигентов-придурков («придурками» называли привилегированных заключенных в ГУЛАГе, которые делали «чистую работу»). И, конечно, хотел, чтоб уважали: «Лично дорогой товарищ Леонид Ильич». Добродушные пенсионеры доживали свой век в Кремле, а за ними ездили реанимобили.

Черненко здесь эталон. Назначили, можно сказать, на пороге палаты интенсивной терапии. И ничего, сошло. Потусторонняя жизнь продолжалась. Работать тоже не заставляли. А как заставишь, когда нельзя увольнять? Черта с два ведь уволишь: надо перевоспитывать. Поэтому работяги пили и играли в карты, интеллигенция читала книги и играла в шахматы, женщины сразу шли в очереди за продуктами. Производство не страдало: производимая продукция все равно никому не была нужна. Кроме тюменской нефти, конечно. С нее и жили, и снабжали продуктами (вожделенной колбасой) Москву, и Союз ездил за ней в командировки. Горстка будущих кооператоров, бизнесменов и даже олигархов бодро калымила, зарабатывая себе на кооператив, дачу, мебель и питание с рынка.

Великодушная власть, проедая энергоресурс, бросала косточки народу под стол: закупала для Москвы югославские плащи, австрийские туфли и финские кофточки. У народа было дел по горло: достать колбасу, лимонад, мясо, утку, сыр, шоколадные конфеты, мармелад, пастилу, туалетную бумагу, живую рыбу, пирожные в Столешниковом, книгу на черном рынке. Какое это было счастье: народ в начале очереди, уже точно знающий, что пастилы хватит, по 1 кг в одни руки! А мяса — по 2 кг! А сыра — по полкило! Семгу же, балык, икру не было смысла добывать вообще, они были в другом измерении, для избранных «пайковых» VIP-персон. Народ довольствовался селедкой и воблой. «Юбилейные» конфеты, кстати, тоже встречались только в «кремлевских» елочных подарках. Свободы же не было в ассортименте ни для кого. И никто не страдал от этого дефицита. По морю Согласия партии (лживой и формальной) и народа (такого же лживого, барабанящего положенные «дацзыбао», не понимая даже смысла) страна плыла в никуда.

Таковы правила

Маленькая горсточка диссидентов ничего не могла сделать: интеллигентные совки охотно читали самиздат (и интересно, и престижно: похвастаться перед близкими друзьями можно, потому что чтение самиздата по шкале совковых ценностей котировалось наравне с семгой), но далее не шли и на предложение что-то сделать, самим где-то поучаствовать, отвечали испуганным кудахтаньем. За спасение России люди не просто не хотели идти в тюрьму: они не готовы были лишиться права выезда на отдых в Болгарию на Золотые Пески, возможности защитить диссертацию и стать завлабами. Право вступить в КПСС для интеллигенции квотировалось, и мест не хватало: обделенные даже жаловались в ЦК.