Николай Князев - Легендарный барон: неизвестные страницы гражданской войны

Таким образом, потери Азиатской конной дивизии нужно считать примерно такими: убитыми 200 человек, бежавшими 120 человек, а всего 320 человек + 50 тяжело раненых. Но за это время дивизия получила пополнение из красноармейцев 100–120 человек. Следовательно, дивизия в своем составе почти не уменьшалась и была в полной мере боеспособной. Но горе было в том, что моральный дух в ней был убит, оставалось мало патрон, еще меньше артиллерийских снарядов и почти не оставалось перевязочных материалов.

Азиатская конная дивизия нанесла красным весьма чувствительные потери. Подсчитывая на память, во всех вместе взятых боях они потеряли убитыми не меньше 2000–2500 человек, а сколько ранеными — “Ты, Господи, ведаешь”. Особенно тяжелые потери красные понесли на реке Хайке и у Гусиноозерского дацана.

Моральное состояние чинов Азиатской конной дивизии.

С того времени, когда Азиатская конная дивизия от Загустая (северный берег Гусиного озера) повернула назад и пошла в пределы Монголии, генерал Унгерн впал в дикую жестокость в отношении офицеров, особенно поступивших в дивизию в Монголии, не считаясь ни с заслугами их в дивизии, ни с чинами, ни с возрастом.

После боя 4 августа у д. Ново-Дмитриевка в обозе появились в качестве погонщиков скота бессапожные офицеры (сапоги с них снимали). Они шли в случайных “опорках” или заворачивали ноги в куски сухих бычьих кож. В числе бессапожных офицеров — погонщиков оказался прекрасный кадровый офицер, бывший курсовой офицер Михайловского артиллерийского училища капитан Оганезов. Он свое артиллерийское дело знал в совершенстве. Попал в число погонщиков за следующий проступок: в бою, кажется, у Капчаранки вел правильный огонь по высоте, на которой засели красные, с закрытой позиции. К батарее подскакал Унгерн и стал распекать Оганезова за то, что он стреляет с закрытой позиции, обвиняя его в трусости. Капитан Оганезов с достоинством ответил: “Я, Ваше Превосходительство, одинаково хорошо стреляю как с закрытой, так и открытой позиции и, как изволите видеть, снаряды ложатся среди цепей красных. Не находил нужным становиться на открытую позицию и подвергать артиллеристов быть убитыми, хотя 5 шальными пулями”. Такой ответ привел Унгерна в бешенство и он, избив Оганезова ташуром, отправил его погонщиком скота.

До чего дошел страх у офицеров перед Унгерном иллюстрирует такой случай: на одной из ночевок сидела группа офицеров и говорила об ужасах, творимых Унгерном. К группе офицеров подбежал один из ординарцев Унгерна и передал приказ немедленно явиться к “дедушке” и добавил, что “дедушка” сильно сердитый. Тот, предчувствуя недоброе, вместо того, чтобы являться к Унгерну, сел на коня и скрылся во мраке ночи. Какова его судьба — неизвестно.

Не помню точно места, кажется, идя от Сактуя, на пути лежал трудно проходимый перевал, покрытый лесом. Дороги в полном смысле этого слова не было, а была тропа. Нужно было расчищать лес и на лямках поднимать пушки.

Генерал Резухин приказал развести на перевале и вдоль пути подъема костры и, сидя у костра на перевале, следил за подъемом орудий. Подъехав к Борису Петровичу, я спешился и подсел к нему, чтобы выкурить его приличную папиросу (у него еще был запас). Мы молча любовались красивой картиной военной жизни. Совершенно неожиданно перед нами появился на коне Унгерн и, не говоря ни слова, с искаженным от злобы лицом, с размаха ударил ташуром два раза Резухина и также неожиданно скрылся, как появился. Появление, избиение, исчезновение произошли в период времени 1–1,5 минут. Инцидент был диким, нелепым. Он нас обоих парализовал. Когда я пришел в себя, то незаметно отошел от Бориса Петровича, предоставив ему в одиночестве пережить великую драму позора.

Фактически, я болтался в дивизии не у дел. К строевой службе я был еще не годен, так как рана моя не зажила, и я с трудом ходил. От хозяйства дивизии я устранился, так как командиры полков об этом заботились сами, а в обозе был капитан Мысяков, который фактически и был дивизионным интендантом. На мои сетования на бездеятельность генералу Резухину он, улыбаясь, отвечал: “Конь у Вас спокойный, погода хорошая, места интересные — Вы турист и им оставайтесь…” У меня еще оставалось 3 казака и 1 офицер из агитаторской ячейки, и с ними я обычно ехал в хвосте строевых частей.

9 или 10 августа Азиатская конная дивизия двигалась по открытому плато длинной лентой. Я на обычном месте, а позади меня тянулся обоз с ранеными. Слышу команду: “Смирно!” Скачет генерал Унгерн, нагоняя колонну. Поравнявшись со мною, он, молча, с размаху ташуром нанес два удара по шее моего Рыжки, так как я инстинктивно откинулся назад и вправо. Рыжка, не привыкший к столь грубому обращению, метнулся в сторону. Пока мы с конем приходили в себя, Унгерн был далеко впереди.

У меня осталась мысль, что очередь доходит до меня. Не прошло и полчаса, как ко мне подъехал прапорщик Бурдуковский и, отдавая честь, сообщил: “Господин полковник, “дедушка” приказал вам состоять всадником в 3–й сотне 1–го полка”. Столь милостивому наказанию (за что?) я обрадовался и через 10–15 минут ехал на правом фланге славной 3–й сотни 1–го Конного полка, которой командовал прекрасный сотник (фамилию, к сожалению, забыл). Полковник Парыгин позднее приказал мне следовать не на правом фланге сотни, а с “замыкающими”, с вахмистром, а в бою быть старшим над санитарами и следить за их работой, так как я не мог сам садиться в седло и, следовательно, к бою был негоден.

Не помню, при каких обстоятельствах, но примерно 8 или 9 августа стало точно известно, что дивизия идет в Урянхайский край. Такая весть была принята всеми чинами дивизии с большой тревогой. Все понимали, что, уходя в Урянхай, все будут обречены на гибель. Генерал Унгерн был убежден, что его коренные даурцы охотно пойдут за ним куда угодно и только “пришлые” офицеры, а особенно кадровые будут против, а потому их нужно “изъять” из дивизии. Недалекий Бурдуковский не сумел скрыть мыслей Унгерна и над офицерами, поступившими в дивизию в Монголии, нависла угроза быть убитыми своими же соратниками — белыми. “Квазимодо” — Бурдуковский похвалялся даже, что “дедушка” рекомендовал ему вывести в расход тех офицеров, которые гонят гурты скота, но он — Бурдуковский, ответил, что еще успеется.

Над дивизией нависла черная туча. Офицеры на биваках собирались кучками и обсуждали безысходность. Всадники тоже говорили о нежелании идти в Урян-хай. Унгерн чувствовал, что в дивизии идет брожение и, вызвав поручика Князева — своего политического осведомителя — приказал ему собрать сведения о настроении офицеров в дивизии.