Егор Лигачев - Предостережение

Первые два-три года мне было интересно работать в ЦК: расширился кругозор, пришло более глубокое понимание многих общественных явлений. Словом, «интеллектуальный багаж» основательно пополнялся, а это, повторяю, всегда интересно. Но постепенно я стал ощущать все возрастающую тоску по живой работе с людьми. Интерес к делу падал, я буквально тяготился, мучился, возвращался вечерами домой в скверном настроении. И в 1965 году, посоветовавшись с женой Зинаидой Ивановной, написал на имя Брежнева заявление, в котором просил направить меня на партийную работу куда-нибудь подальше от Москвы, желательно в Сибирь. Разумеется, фразы «куда-нибудь подальше от Москвы» в заявлении не было, однако предварительно я поговорил со своим непосредственным руководителем — заведующим орготделом Капитоновым и уж с ним-то говорил откровенно, начистоту. Капитонов меня поддержал.

Дело в том, что в послесталинский период ротация руководящих партийных кадров — их перемещение из центра на периферию и обратно — носила вполне определенный и отнюдь не случайный, а целенаправленный, я бы сказал волнообразный характер. Когда Хрущев окончательно утвердился у власти, отправив в политическое небытие своих оппонентов Молотова, Маленкова, Булганина и Кагановича, он в 1959 году начал новый цикл замены московских кадров. В тот период многие партийные работники под различными предлогами были отправлены из Москвы. В частности, первый секретарь Московского обкома партии Капитонов стал работать в Иванове, второго секретаря МГК Марченко перебросили в Томск и так далее.

Но при Брежневе сразу же начался обратный процесс. Капитонова быстро, уже в 1964 году, вернули в Москву и утвердили заведующим орготделом. Отозвали из Томска в столицу Марченко… В общем, Брежнев собирал тех, кого разогнал Хрущев, и в свою очередь перемещал тех, кого Хрущев собрал. В частности, весьма опытного и известного в партии деятеля, кандидата в члены Президиума ЦК КПСС Ефремова отправил в Ставрополь, чуть позже спровадил на пенсию Председателя Совмина России Воронова…

Правда, эта «волнообразная» тенденция меня не касалась, — мои связи с хрущевской командой ограничивались лишь тем, что на работу я ездил в служебном автомобиле вместе с Бурлацким и Арбатовым. Бурлацкий, как тогда шутили за глаза, носил в этой команде чемоданы, причем даже не самому Никите Сергеевичу, а его зятю Аджубею. Правда, сегодня, видимо, за давностью лет, все смотрится иначе: Бурлацкий выглядит чуть ли не главным советчиком Хрущева, а вот об Аджубее почти не слышно.

Кстати, в июне 1985 года мне принесли письмо Аджубея, адресованное в ЦК, в котором была высказана поддержка новому курсу и содержалась просьба снять сусловские ограничения на публикации под своей фамилией. Я не знал, что существовали негласные запреты, и был потрясен: разве можно так поступать с людьми? Разве можно запрещать журналисту печататься под своим именем? Разумеется, я показал это письмо Михаилу Сергеевичу, и мы положительно решили поставленный в нем вопрос. Аджубей вновь начал без псевдонимов печататься в газетах и журналах. Однако по каким-то неясным для меня причинам по-настоящему на арену общественной деятельности он так и не вернулся.

Но я несколько отвлекся. А возвращаясь к событиям 1965 года, скажу, что не сомневался: мое заявление на имя Брежнева будет быстро рассмотрено. В ту пору мало было охотников покидать Москву, переезжать в провинцию, а вдобавок в Сибирь. А я, кстати, переезжал из Москвы в Сибирь уже в третий раз. Однако прошла неделя, вторая, третья, а никаких сигналов сверху не поступало. Лишь примерно через месяц последовал вызов к Генеральному секретарю. [1] В его кабинете находился и Капитонов. Я, конечно, понял, что в предварительном порядке мой вопрос решен положительно: для отказа Генсек к себе не приглашает. Но куда именно мне предложат поехать, не знал.

Брежнев, в те годы еще энергичный и деловой, сказал:

— Садись… Ты, наверное, переживал, что мы тебя долго не приглашали? Но не в тебе дело, с тобой все ясно, мы тебя знаем… Тут была задержка с Марченко, долго подбирали ему место. Значит, просишься в Сибирь? Мы вот тут подумали и решили послать тебя в Томск. Как на это посмотришь?

То, что меня направляли в Сибирь, — это было просто счастье! Но что касается Томска, то здесь я особой радости не ощутил: знал, что Томская область запущенная, лежит вдали от больших дорог. Тогдашний секретарь обкома, что называется, спал и видел, когда же его вернут в столицу. Соответственно шли в области и дела. Однако все эти соображения я, естественно, оставил при себе и сразу дал согласие. А когда вышел из кабинета Генсека, то подумал, что вариант не такой уж плохой: во всяком случае, в этой сибирской области можно от души поработать, понять, на что ты в действительности способен.

И теперь, с дистанции времени, могу сказать, что томский период был самым интересным, самым прекрасным в моей жизни. Это был период душевного подъема. Если бы я больше нигде не работал, то все равно имел бы все основания считать свою жизнь удавшейся, а себя — счастливым человеком. Хотя приходилось, конечно, нелегко, порой часа свободного не выкраивал, как говорится, трудных дней было множество, но в тягость — ни одного. С чудесными людьми свела меня в эти годы судьба! И это, пожалуй, главное, ибо без настоящего товарищества пусто жить человеку. Помню, в 1983 году, когда я улетал в Москву и провожали меня в томском аэропорту члены бюро обкома, прощаясь, я сказал:

— Да-а, семнадцать лет — это не семнадцать мгновений… Но я снова забегаю вперед. А в то утро, когда услышал от Горбачева неожиданное для меня известие, мне мгновенно припомнились события 1964—1965 годов, связанные с приходом в ЦК Капитонова. Окончательно стало ясно: в партии действительно начинается новый этап — замена заведующего орготделом указывала на это неопровержимо. И еще подумалось: странно все-таки распорядилась судьба — семнадцать лет назад, уезжая «из-под» Капитонова в Сибирь, мог ли я предположить, что меня будут прочить на смену ему? Кстати, Капитонов — человек порядочный, честный, и вопрос носил объективный характер: независимо от личных качеств тот, кто при Брежневе занимался кадрами, при Андропове, конечно, должен был покинуть свой пост. Это разумелось само собой.

Между тем Горбачев снял трубку «кукушки» — прямого телефона, связывающего Генерального секретаря с членами Политбюро:

— Юрий Владимирович, у меня Лигачев. Когда вы могли бы его принять?.. Хорошо, я ему передам. И, положив трубку, ободряюще сказал:

— Он примет тебя прямо сейчас. Иди. Ну что ж, Егор, желаю!

Я поднялся на пятый этаж и пошел к кабинету № 6, где по традиции работали Генеральные секретари. В ту пору мне было уже шестьдесят два года. За плечами нелегкая жизнь, в которой хватало драматизма. Да и политический опыт накопился за десятилетия немалый. Томская область уверенно «встала на крыло». В общем, цену я себе, конечно, знал. А главное, совершенно не думал о карьере — в этом была моя сила. Да и какая карьера в шестьдесят два года? Хотя физически благодаря здоровому образу жизни я чувствовал себя великолепно и готов был впредь тянуть любой воз, но, повторяю, по возрасту уже не беспокоился за свою судьбу, а потому телячьего восторга в связи с возможным новым назначением в Москву не испытывал.