Василий Фролов - Жизнь в авиации

Оказывается, лечу вдоль линии фронта на север. Сообразил. Повернул самолет примерно на 90 градусов. Компас и другие приборы не работают. По мне опять стреляют с задней полусферы. Глянул вправо, а там немецкий летчик на самолете "Мессершмитт-109" пристроился ко мне и показывает руками, дескать, давай возвращайся на 180 градусов назад. Сильно болит голова. Кровь льется из-под шлемофона. Правая щека горит. Левая нога одеревенела. Посмотрел вниз и увидел в лунке на полу лужу крови, вытекавшей из-под комбинезона. Осколками разорвавшегося зенитного снаряда повредило много оборудования. Ранило в голову, правую руку и плечо. Ясно, снаряд разорвался с правой стороны самолета. А вот как мог попасть осколок снаряда в левую ногу, которая находилась под мотором, до сих пор не пойму. Видимо, рикошетом от брони врезался в кость левой ноги. Когда немецкий летчик давал сигналы, я их не понимал и продолжал лететь. И тут увидел, как впереди сверху какие-то самолеты проскочили мимо меня, стрельба с задней полусферы закончилась, пристроившийся немецкий летчик куда-то исчез.

Позже мне рассказывали наши летчики, летавшие на самолетах-истребителях американского производства "Кобра". Они увидели, что "мессеры" долбят одного "горбатого", вот и пришли мне на помощь. Но я этих "кобр" никогда не видел, поэтому ничего и не понял...

Продолжаю лететь. Голова разрывается. Все тело как замороженное. Управлять самолетом стало тяжело. Какой-то туман в глазах. Интуитивно чувствую, что лечу домой. И вдруг вижу купол церкви. Станица Днепровская. Я ее хорошо запомнил раньше...

...Открываю глаза. Вижу стены. Не пойму, где я и что со мной. Тут же опять потерял сознание. Впоследствии мне врачи говорили, что за мою жизнь боролись больше 10 дней. Все это время я был без сознания.

Так что же произошло?

Руководителем полетов на аэродроме Днепровская в тот раз был назначен Григорий Флегонтович Сивков. Он-то мне и рассказал: - Ожидаю возвращения полковой колонны с боевого задания. На старте к приему самолетов все подготовлено. Посадочные полотна выложены. Рядом санитарная автомашина. Техническая автомашина тоже на месте на случай, если будет загорожена посадочная полоса после посадки подбитого самолета. Сможет оттащить его в сторону. Таких случаев раньше было немало. И вдруг слышу гул мотора. Летит примерно на высоте 200 м один "илюха". В чем дело, думаю я. Самолет заходит на посадку, но не садится. Одна нога шасси выпущена, другая болтается, в плоскости и фюзеляже огромная дыра. Думаю, как может самолет с такой дырой лететь и не переломиться? Заходит второй раз, тоже не садится. Делает третий заход и намеревается произвести посадку на одну выпущенную ногу с боку посадочной полосы. Если он сядет на одну ногу, то загородит посадочную полосу и самолеты не смогут благополучно производить посадки.

Вижу, что самолет заходит на посадку не по центру полосы, а сбоку. Думаю, соображает парень. Планирует. По-прежнему одна нога торчит, другая болтается. Рассчитал хорошо. Все правильно. Выпускает щитки. Это нужно. Но когда выпустил щитки, то самолет резко посыпался к земле. Ведь он был весь побитый. Огромная дыра. Сопротивление и так большое, а тут еще щитки. Подъемная сила увеличилась, но сопротивление тоже увеличилось, и он цепляется выпущенной "лаптей" за капонир, стал разваливаться на окраине аэродрома на тысячи деталей. Мотор в одну сторону. Плоскости - в другую. Хвостовое оперение перескочило через кабину и упало, зарывшись в землю. Мы подбежали, стали искать экипаж. Воздушный стрелок Мардер лежал среди обломков с разбитым черепом. Ищем летчика. Где же он? Разбираем обломки, и вот среди них весь в крови лежит Вася...

К развалинам самолета подъехал командир полка майор Галущенко. Ему доложили, что летчик Фролов и воздушный стрелок Мардер погибли. Он отдал приказ: сегодня же похоронить экипаж с почестями, завтра не будет времени. На другой день рано утром полк всем составом должен нанести по той же цели удар с посадкой на новом аэродроме, который намечался в станице Славянская (ныне город Славянск-на-Кубани).

Батальонный врач занимался своим делом. Он не докладывал Галущенко, что экипаж мертв. Когда меня вытащили из-под обломков, то он стал в первую очередь щупать пульс. Пульса не было. Врач сделал укол: - Летчика срочно в медсанбат.

Но на войне, как на войне. Если командир отдал приказ "похоронить", то стали выполнять приказание без всяких рассуждений. Одни пошли рыть могилу, другие делать гробы. Врач же продолжал принимать все меры, чтобы я остался жив. Когда вырыли могилу и сделали гробы, пришли за мной. Но врач сказал, что рановато пришли. Фролов, видимо, будет жить. Вечером похоронили в могильную яму на двоих моего воздушного стрелка, и на другой день, как было запланировано, полк после выполнения боевого задания произвел посадку в Славянской. Я остался в лазарете в Днепровской. При падении самолета я сильно ударился о приборную доску головой. Единственно помню хорошо, что увидел купол церкви и обрадовался, что дома. Но во время полета у меня, видимо, от большой потери крови состояние было такое, будто я нахожусь не в самолете, а на земле. Что было при заходах на посадку - планирование, капонир и все остальное - ушло из памяти после удара о приборную доску.

В момент же, когда я от линии фронта повернул самолет вправо, стал прикидывать, куда лечу. Если в сторону своих, то надо сесть где-то на поле на фюзеляж и оказать стрелку помощь. Убит он или ранен? Вырванное отверстие в фюзеляже было расположено ближе к его кабине. Но сразу же появилась другая мысль. Если мы летим над территорией противника, что тогда? Ведь приборы-то не работали, да и я не уверен был, что лечу над своей территорией. А время шло. И вот я вдруг увидел купол церкви, обрадовался. После купола ничего не помню.

Очнулся. Комната с белыми стенами. Глаза заплыли. От удара лицо было изуродовано. Обо всем этом мне рассказывали после выздоровления.

Молодые годы. Болезни проходят быстро. Примерно через три недели я стал ходить и чувствовал себя сравнительно хорошо. На другой день обратился к врачу с просьбой отправить меня на. попутных автомашинах в Славянскую, где находился наш полк. Врач не возражал, только сказал, что провожатого для меня у него нет и, кроме того, добавил: - Я отпущу тебя, Василий, если проведем одну операцию.

Я почему-то заволновался, что за операция? Он ответил, что она будет не на теле, а в гараже, где находится гроб, сделанный в тот вечер по приказанию командира полка, когда мы со стрелком разбились на аэродроме. Но я выжил. Врач сказал, что гроб надо сжечь, а затем посетить могилку стрелка. Так мы и сделали. Гроб сожгли. Пошли на кладбище, и я увидел, что земля за эти три недели осела, видно было, что копали могилу на двоих. Принес несколько полевых цветов, положил на могилу, распрощался с врачом, фамилию его сейчас не помню, сел на попутную машину и махнул в Славянскую.