Рут Вернер - Соня рапортует

Ознакомительный фрагмент

Я хорошо помню, как в феврале 1931 года Рихард поздравил меня с рождением сына. Я подвела его к детской кроватке, смущенная тем, что занимаюсь столь личным делом, как забота о ребенке, однако гордая своим сыном. Вспоминаю, как он склонился над кроваткой, осторожно откинул пуховое одеяло и долго молча рассматривал ребенка. Я подумала, такого маленького он, возможно, еще никогда не видел.

Вальтер помог Рольфу устроиться в Шанхае на работу и приютил нас в своем доме. Если бы моя нелегальная деятельность в его доме была раскрыта, то это грозило Вальтеру не только крахом его успешной карьеры, но и значительно более серьезными неприятностями. О нашей работе я вынуждена была молчать — если бы он знал о ней, то опасность для него еще более возросла бы.

Вальтер был удачливым, честолюбивым коммерсантом. Он был умен, деловит, хорошо видел слабости буржуазного общества и иронически их комментировал, используя в то же время в личных целях его материальные возможности. Он гордился своим взлетом из самых низов и намеревался продолжать свою карьеру. Вальтер с интересом и симпатией относился к Китаю. Мы часто беседовали на различные темы, и мне удалось оказать на него влияние. Поскольку я знала Вальтера как друга Рольфа с восемнадцати лет, то и он знал о моем политическом прошлом. Несмотря на это, он не был в курсе моей деятельности в Шанхае. Думаю, что ему никогда не приходила в голову мысль, что в условиях Китая того периода я могу проявлять политическую активность. Для него это было слишком авантюрно и фантастично.

Дом Вальтера и его репутация служили хорошим прикрытием для нелегальной работы. Вместе с тем там нельзя было часто устраивать встречи. Жена Вальтера все время торчала дома. Рихард порекомендовал мне снять собственную квартиру. Мы с Рольфом и так намеревались переселиться; теперь при поисках квартиры я учитывала новые обстоятельства. Мы подыскали подходящий вариант в районе города, находящемся под французским управлением. Первого апреля 1931 года мы переехали на авеню Жофра, 1464, впоследствии номер изменился на 1676.

Из одного письма:

«Весь поселок расположен как бы в маленьком парке, Вначале, сворачивая с улицы, вступаешь на длинную, нерасчищенную садовую дорожку, потом сворачиваешь на другую садовую дорогу, которая и ведет к дому. Таким образом, со всех четырех сторон дом окружает зелень».

Было также важно, что в доме имелось два выхода и весь этот зеленый массив примыкал к двум или трем различным улицам. Рихард и его соратники встречались у меня раз в неделю рано утром; иногда промежутки между встречами затягивались. Помимо Рихарда, приходило двое или трое китайцев, а также один или двое товарищей-европейцев. Я ни разу на этих беседах не присутствовала и лишь следила за тем, чтобы товарищам не мешали. Встречи проходили на втором этаже: бельэтаж не обеспечивал безопасности, поскольку там часто бывали посетители.

Комнаты прислуги, вернее сказать, каменные клетки, были изолированы. Они не имели окон и прямого входа в дом. Повар, кормилица и бой проходили через двор и попадали на кухню через черный ход. От полудня до возвращения «хозяина» с работы в европейских домах царила тишина, поскольку «миссис» в этот период также отдыхала. Во всех случаях слуги не входили в комнаты, если их не вызывали звонком. Дверь в квартиру гостям я открывала сама, причем это выглядело естественно благодаря самой конструкции дома. Лестница на верхний этаж вела из передней, которую мы оборудовали под комнату, и пройти по ней незаметно от меня было невозможно.

Китайские товарищи, которые приходили наиболее часто, поочередно обучали меня китайскому языку. Тем самым были легализованы их посещения.

На встречи товарищи приходили в разное время. Уходили они из дома также поодиночке, с короткими интервалами. Рихард уходил последним, побеседовав еще со мной полчаса или несколько дольше. В случае необходимости мое знакомство с ним можно было бы объяснить тем, что мы оба знакомы с Агнес. Порой он давал мне какую-либо журналистскую работу для переписки, обеспечивая тем самым алиби для своих визитов. Впрочем, европейцы столь часто общались между собой, что контакты между ними не нуждались в каком-либо объяснении. И действительно, о посещениях нашего дома Зорге никто, кроме членов нашей группы, не знал, хотя за два года он минимум восемьдесят раз был у нас.

В первые недели, когда он задерживался у нас, я вела себя сдержанно, не желая показаться любопытной. Я действительно не была такой и не чувствовала себя обиженной тем, что почти ничего не знаю о том, что происходит в моем доме. Я понимала принципы конспирации. Однако стремление не показаться любопытной порождало во мне неуверенность — я не знала, о чем мне следует говорите Рихардом. Даже когда он задавал вопросы, я отвечала лаконично. Во время одного из таких разговоров я сказала после неловкой заминки в беседе: «Вам пора уходить». (Из всех товарищей я только к Рихарду не обращалась на ты.) Он встал, взял свою шляпу и ответил: «Итак, меня выгоняют». Я опустила голову и промолчала.

В книге «Доктор Зорге радирует из Токио» говорится, что кое-кто якобы полагал, что в облике Рихарда была какая-то грусть, но что подобное представление о нем абсолютно неверно. Узнав его поближе, я подчас также замечала в нем эту грусть. Возможно, это было следствием его физических страданий — он был ранен в первую мировую войну. Были дни, когда в отличие от своей обычной жизнерадостности, юмора и иронии он был молчалив и подавлен. В первые недели весны — моему сыну было примерно два месяца — Рихард неожиданно спросил меня, не желаю ли я прокатиться с ним на мотоцикле. Мы встретились с ним на окраине города, находящейся неподалеку от моего дома. Впервые в жизни я ездила на мотоцикле. Ему пришлось объяснить мне, что у мотоцикла есть педали, в которые можно упереться ногами.

Лишь спустя полгода, когда я навестила Рихарда в больнице — его нога была в гипсе, — другие товарищи сказали мне, что он всегда ездил с недозволенной скоростью. Я была в восторге от этой гонки, кричала, чтобы он ехал быстрее, и он гнал мотоцикл во весь опор. Когда мы остановились, у меня было такое чувство, будто я заново родилась. Ненавистная жизнь шанхайского общества была забыта, так же как и необходимость постоянно чувствовать себя солидной дамой, нести ответственность за нелегальную работу, заботиться о своем чудесном малыше. Я смеялась, болтала без умолку, и мне было безразлично, что об этом подумает Рихард. Может быть, он предпринял эту поездку для того, чтобы испытать мою выносливость и мужество. Если же он принял это мудрое решение, чтобы установить между нами более тесный контакт, то он выбрал правильное средство. После этой поездки я больше не испытывала смущения, и наши беседы стали более содержательными. Это лишний раз свидетельствует о том, какое большое значение имеют отношения между людьми. Ради них можно, пожалуй, иной раз и нарушить строгие правила конспирации.