Владимир Пуришкевич - Убийство Распутина

Что ждет нас завтра? Вот вопрос, который вправе поднять всякий мало-мальски вдумывающийся в причины той политической абракадабры, которая царит сейчас в России. Я лично впереди просвета не вижу никакого, ибо воля государя скована, а при этом условии не может быть никакой устойчивости в политическом курсе, и это ярко и выпукло понял я их одного факта, сравнительно мелкого, но в высшей степени характерного.

3 ноября, во время доклада моего государю в Могилеве о всем том, чего я свидетелем был на румынском фронте, в районе Рени, Браилова, Галаца, характеризуя обстановку, я остановился на деятельности адмирала М. М. Веселкина, в течение почти двух лет войны занимавшего крупный военно-административный пост в этом районе, ставшего большим знатоком создавшейся здесь у нас военной обстановки и проявившего недюжинный административный талант и кипучую энергию по снабжению наших войск всем необходимым, что было крайне ценно, т. к. румыны, вступив с нами в союз, перед самым объявлением войны центральным державам, решив, что мы их снабдим нужным, продали с большим для себя барышом решительно все, что имели как в смысле продовольствия, так и в смысле военного снаряжения… Австрии, рассчитывая, что от нас получат необходимое; в результате этой их финансовой операции у них в Румынии стало хоть шаром покати, и русские армии оказались в безвыходном положении, которое усугублялось вспыхнувшей, вдоль устья Дуная, холерой и ужасающим состоянием одноколейного, поляковской постройки, железнодорожного пути по русской территории, совершенно неприспособленного к выполнению задач военного времени и не удовлетворявшего самым минимальным запросам продовольственного, военного, санитарного и перевязочного характера наших армий, которые нуждались, живя в полуодетом, полуобутом и полуголодном состоянии.

Веселкин работал здесь, не покладая рук и днем и ночью, вникая решительно во все, чуждый буквоедства, формализма и канцелярщины; и не один десяток тысяч русских солдат, приезжавших сюда в изможденном от голода виде, был обязан ему духовной и физической поддержкой.

Невероятный ругатель и сквернослов, как большинство русских моряков, но человек бесконечно доброй души и отзывчивый, Веселкин принимал героические меры к снабжению наших армий всем необходимым, а необходима была даже телефонная проволока для связи наших штабов, ибо подлецы румыны даже всю свою проволоку запродали накануне вступления с нами в союз своим будущим противникам.

Веселкин говорил мне в бытность мою в Ренн, что собирается в Могилев к государю с целью доложить ему о безобразиях всего здесь происходящего, вследствие отсутствия нужных мостов через Дунай и неприспособленности железнодорожного пути, каковой может быть приведен в должный вид в кратчайший срок, если наши тыловые инженеры-юпитеры за это горячо примутся.

«Без этих мер, — добавил мне Веселкин, — нам на этом фронте успеха не добиться никогда».

Государь император, бывший в Рени задолго до моего пребывания здесь и видевший работу Веселкина, которого очень любил, оценил ее, что видно из слов его частной телеграммы императрице, о каковой телеграмме мне передавали в Рени местные почтово-телеграфные власти.

Государь телеграфировал Александре Федоровне так: «Видел Мишу Веселкина, он оказывает неоценимые услуги местному краю» и т. д., и т. д. Большая телеграмма государя царице, посланная из Рени, была частного характера и была подписана «Ники» или «Никс».

И вот в день доклада моего государю 3 ноября, когда я описывал обстановку этого фронта и коснулся благотворной деятельности Веселкина, государь донельзя оживился, был чрезвычайно доволен моею его характеристикой и, перебивая мой доклад, сказал:

«Да, да, я давно знаю Веселкина, это прекрасный, дельный администратор, на своем месте, в особенности при данной боевой обстановке, я очень его ценю и крайне им дорожу. Мне приятен ваш отзыв о нем».

Это было 3 ноября в Могилеве, а 7-го того же ноября произошло следующее в Петрограде: в 11 час. утра я входил в Государственную Думу, направляясь в бюджетную комиссию, где происходило заседание.

На пути, в Екатерининском зале, навстречу мне идет морской министр И. К. Григорович, мы здороваемся, и с первых же слов последний спрашивает:

«В. М., вы давно с фронта и откуда?»

Едва я успел открыть рот и сказать «сегодня, с Румынского», как Григорович, перебивая меня, хватает сочувственно за плечо и с горечью восклицает:

«Да? А бедный-то наш М. М. Веселкин!»

 «Что такое?» — спрашиваю.

«Уволен», — уныло говорит мне Григорович.

«Не может быть! Зачем же вы это сделали, — восклицаю я, — когда он там так полезен, так необходим, и государь, знающий о его работе, самого лестного о нем мнения». Григорович горько усмехнулся.

«В том-то и дело, что уволил его не я и что морское министерство узнало об этом последним, а уволен он прямо со ставки вчера неведомо по каким проискам и за что и на место его уже назначен адмирал Ненюков».

«Послушайте, — говорю, — Иван Константинович, вы мне рассказываете что-то поистине несуразное: ведь государь еще 3 ноября мне его хвалил».

«Да, — заметил с ударением Григорович, — но ведь это было 3-го, а сегодня у нас 7-е, и вы знаете лучше, чем кто-либо другой, что у нас в России сейчас оценка личности, в особенности стоящей на административном посту, совершается не по деятельности администратора, а происходит в зависимости от настроений в «сферах».

Я вздохнул, пожал плечами, и мы расстались.

Можно ли надеяться на какой-либо «курс» в России при наличности явлений, подобных этому?

10 декабря

Слыхал сегодня, что главноуполномоченный Красного Креста при ставке государя Кауфман-Туркестанский уволен со своего места. Увольнение произошло, говорят, на почве распутинских интриг, ибо императрица Александра Федоровна крайне возмутилась тем, что Кауфман не только сочувственно отозвался государю о моей речи 19 ноября, но и привез стенограмму ее для прочтения его величеству.

11 декабря

Сегодня заезжал в Думу с целью просить членов Думы осмотреть мой санитарный поезд перед отправлением его на Румынский фронт. Меня неоднократно просили многие из сотоварищей, наслышавшись, как они говорили, хорошего о моих отрядах на фронте, ознакомить их с постановкой у меня дела.

Я пригласил членов Думы пожаловать на Варшавский вокзал в 9 час. утра 17 декабря, когда я вечером собираюсь выехать на фронт.

Выбрал я этот день нарочно, ибо если в ночь на 17-е удастся благополучно покончить с Распутиным, то не может быть ничего лучшего, как через несколько часов после этого, как ни в чем не бывало, показывать мой поезд большому числу людей, интересующихся делом, и иметь возможность отвлечь свои мысли от кошмара пережитой ночи.