Игорь Курукин - Анна Леопольдовна

Седьмого декабря 1732 года императрица дала торжественный обед с участием дипломатического корпуса в честь пятнадцатилетия племянницы. Посланники с интересом рассматривали потенциальную наследницу и дружно нашли, что барышня выглядит старше своих лет. Однако их больше занимали не внешность и другие достоинства юной особы. «Никто не может сообразить, кого же, собственно, ее величество предназначает для своей племянницы», — посетовал под Новый год Рондо45.

Впрочем, теряться в догадках пришлось недолго — уже в январе 1733 года британский резидент узнал имя предполагаемого счастливца. Им стал принц Антон Ульрих Брауншвейг-Люнебург-Бевернский, второй сын союзника и фельдмаршала австрийского императора герцога Фердинанда Альбрехта II. Выбор был сделан благодаря рекомендации К. Г. Левенволь-де, и уже в феврале того же года искатель руки российской принцессы прибыл на смотрины в Петербург. «Я не могу более скрывать от вас тайну — я еду в Россию и там получу полк», — с юношеским восторгом сообщил сам претендент брату Карлу с дороги; очевидно, самой женитьбе восемнадцатилетний принц в то время придавал несколько меньшее значение, чем командованию солдатами. Но раз для получения полка надо было жениться — так и быть…

Антон Ульрих пустился в путь инкогнито под именем графа Штольберга, но едва ли кто-то не знал, куда и зачем отправился брауншвейгский молодец, тем более учитывая, что, едва он пересек границу России, у него появился эскорт из двадцати четырех драгунов. В Риге его ждал торжественный прием с визитами, обедами и ужинами. На всех почтовых дворах принцу и его свите меняли лошадей, обеспечивали едой и напитками, поставлявшимися на почтовые станции живущими поблизости дворянами.

Анна Иоанновна пожелала, чтобы потенциальный жених любимой племянницы прибыл к ее именинам, о чем ему и сообщил примчавшийся из Петербурга камер-юнкер фон Трейден; он же обеспечил гостя «спальными санями», в которых можно было ехать без остановок на ночь. Обогнав обоз со слугами и багажом, Антон Ульрих успел вовремя — он въехал в русскую столицу 3 февраля 1733 года. Отдохнув несколько часов, принц в присланной за ним карете отправился в Зимний дворец и предстал перед российской императрицей: «Его светлость обратился к ней с не столь длинным, но зато весьма изысканным приветствием… и поцеловал ей платье и руку»46. Этим же вечером государыня отметила именины и за царским столом гость впервые встретился с российскими принцессами — своей четырнадцатилетней невестой и красавицей-цесаревной Елизаветой Петровной. Среди блеска придворного праздника никто не мог предполагать, что обе они сыграют в жизни Антона Ульриха роковую роль: одна станет ему неверной и нелюбящей женой, вторая навсегда превратит его в бесправного узника.

Принц и брауншвейгский посланник Кништедт были счастливы: их принимали самые важные особы в государстве — вице-канцлер Остерман и кабинет-министр Черкасский; фаворит Бирон, обычно никому визитов не наносивший, явился и пробыл около часа. Сама российская императрица изволила милостиво похлопать принца по плечу, а вице-канцлер Остерман проводил его до кареты — эти важные новости, пришедшие из Петербурга, и радовали брауншвейгский двор.

Антон Ульрих постепенно освоился в российской столице. День он обычно начинал в манеже — Бирон обожал лошадей, и верховая езда была в особом почете при дворе Анны Иоанновны. Отец советовал учиться русскому языку и разговаривать на нем с принцессой Мекленбургской во время карточной игры или прогулок. Послушный сын внял совету, благо императрица сама назначила ему учителя, знавшего также французский и латинский языки. Обычный распорядок дня принца был таков: «Его светлость с 10 до половины двенадцатого в манеже, с 8 до 10 у господина Тредиаковского за изучением русского языка и с половины седьмого до восьми за изучением перечисленных наук занят быть имеет»47. Прибывший на смену Кништедту новый брауншвейгский посланник Иоганн Кейзерлинг через два года писал в Вольфенбюттель: «Принц Антон Ульрих иногда занят до обеда верховой ездой в императорском манеже, а в другие дни столько же времени старается уделять русскому языку и упражнениям в фортификации». Кажется, наука пошла впрок; трудно сказать, как у принца получалось говорить по-русски — но писать свое имя он точно умел.

Еще больше он желал командовать настоящим кирасирским полком — рослыми всадниками в сияющих латах, лихо салютующими палашами и выполняющими надлежащие экзерциции. В апреле 1733 года принц вступил в русскую службу с чином полковника и огромным (совсем не по чину) жалованьем в 12 тысяч рублей, о чем с гордостью сообщил деду — старому герцогу Людвигу Рудольфу. Анна Иоанновна в июне 1733 года указала Военной коллегии назначить Антона Ульриха «в новосочиняемый кирасирский полк», который получил название Бевернского. Правда, сам полк еще только формировался вдали от столицы и ожидал пополнения людьми, получения из Пруссии лошадей и амуниции; занимался всем этим, конечно, не принц, а опытный подполковник Александр Еропкин48. Чтобы утешить Антона Ульриха, фельдмаршал Б. X. Миних пригласил его на смотр другого кирасирского полка и сам участвовал в экзерцициях; расчувствовавшийся принц объявил, что «не видел ничего прекраснее этого полка».

И правда, что может быть для настоящего воина краше блестящих кирасиров на параде? Тем более что, судя по письмам принца и брауншвейгских дипломатов, невеста впечатления на них не произвела. Посланник Кништедт лишь счел необходимым отметить, что она «довольно рослая, красива лицом, имеет хорошие манеры и весьма благовоспитанна и можно надеяться, что меж ними возникнут добрые отношения». Да и сам Антон Ульрих упоминал о принцессе наряду с другими важными персонами — Бироном или Остерманом — и не более того. Да и зачем, собственно, если дело уже решено?

Самой же девушке в это время было не до праздников. Она исполняла положенную роль — танцевала с Антоном Ульрихом, играла с ним в карты, гуляла в саду. 12 мая она была крещена в православную веру и стала Анной Леопольдовной (хотя правильнее было бы называть ее Анной Карловной) — под этим именем ей предстояло войти в отечественную историю. Внимательные дипломаты заметили, что она переболела корью; тяжело хворала и ее мать, неугомонная Екатерина Мекленбургская. Она уже не вставала с постели, но приглашала к себе жениха дочери, «позволяла принцу целовать себе не только руку, но и губы», просила Анну разговаривать с юношей только по-русски и обещала, что сама возьмется его учить. Чему бы Екатерина Ивановна научила брауншвейгского молодца, большой вопрос; однако дни ее были сочтены: 24 июня 1733 года герцогиня скончалась. Ее похоронили рядом с матерью, царицей Прасковьей, в Александро-Невском монастыре.