Пржевальский - Ольга Владимировна Погодина

описания актинидии, амурского винограда, маньчжурского (он не вполне правильно называет его грецким) ореха, элеутерококка и десятков других растений. Вместе с верным Николаем Ягуновым Пржевальский с энтузиазмом карабкается по горным склонам и собирает образцы, которые составят драгоценный багаж экспедиции.

Одновременно Пржевальский выполняет свою вторую (с точки зрения начальства куда более важную) задачу — глазами военного оценивает топографию, демографию и быт местного населения. В своих дневниках он описывает каждое встречающееся на пути селение, удобство его местоположения, количество жителей, их зажиточность и источники дохода. Его возмущает обменный курс купюр к серебряным монетам (китайские торговцы принимают только серебро, потому спрос на серебряные деньги велик и на бумажные деньги они обмениваются в соотношении один к полутора), а также жадность китайских (да и русских) купцов при торговле соболями, в том числе беззастенчивый грабеж ими доверчивых и неграмотных инородцев.

«При отсутствии всякой конкуренции цены на товары не имеют определенной нормы, а совершенно зависят от произвола продавца. Появится ли большой запас на какой-нибудь товар или просто он остается в продаже только у одного какого-нибудь купца, сейчас же цена на него накладывается двойная или, если уже сильно совесть зазрит, то полуторная.

Немного дешевле можно купить все вообще товары только летом, когда с верховьев Амура приходят в Хабаровку баржи с различными товарами, отправляемыми некоторыми купцами из Читы и из Иркутска собственно для продажи по амурским станицам и в городах Благовещенске и Николаевске. Однако названные баржи никогда не плавают по Уссури, население которой лишено даже и этой незначительной выгоды.

Такими-то спекуляциями и наживают себе деньги все аферисты, которые являются сюда нищими, а через несколько лет уже ворочают большими капиталами. Они сами открыто говорят, что „если на один рубль нельзя заработать в год три, то не стоит денег брать в руки“, и подобное правило, конечно, может быть применимо в здешних местах, где вся торговля основана на эксплуатации и афере, а не на правильных и честных оборотах».

Он метко подмечает, что поскольку переселение в Уссурийский край было для многих русских крестьян принудительным — иные и вовсе попали сюда вместо «откупившихся» ими богачей, — люди считают себя скорее ссыльными, чем переселенцами, лишены энтузиазма и потому поселения куда более неряшливы и запущены, нежели попадавшиеся ему ранее. Непривычные к местному климату, они теряют урожай и вынуждены залезать к государству в долг, а зачастую голодают, довольствуясь бурдуком — болтушкой из ржаной муки — и шультой — напитком вроде чая из гнилушек березы и дуба.

Пржевальский описывает царящие вокруг нравы со смесью недоумения и отвращения, со свойственной ему беспощадной откровенностью:

«Результатами такой ужасающей нищеты являются, с одной стороны, различные болезни, а с другой — крайняя деморализация населения, самый гнусный разврат и апатия ко всякому честному труду. Действительно, небывалому человеку трудно даже поверить, до какой степени доходит разврат среди уссурийского населения. Здесь везде мужья торгуют своими женами, матери дочерьми и делают это не задумываясь, часто публично, без всякого зазрения совести. В несколько минут обыкновенно слаживается дело, и невинная девушка, иногда едва достигшая пятнадцатилетнего возраста, продается своею же матерью много, много если за 25 рублей, а часто и того менее.

Не только местные, но даже проезжие личности обыкновенно запасаются таким товаром, нисколько не думая о будущей судьбе невинной жертвы. Для последней исход в подобном случае всегда бывает один и тот же: наскучив через год или два своему первому владельцу, она идет к другому, потом к третьему, четвертому, наконец, пускается на все стороны и гибнет безвозвратно. Во многих станицах можно видеть подобные личности, для которых стыд, совесть и другие лучшие стороны человеческой природы не существуют.

Мало того, разврат до такой степени проник все население, что нисколько не считается пороком, и на зимних вечерних сходбищах, или так называемых „вечерках“, постоянно разыгрываются такие сцены, о которых даже и неудобно говорить в печати.

С другой стороны, не менее резко бросается в глаза совершенное равнодушие казаков к своему настоящему положению и полная апатия ко всякому необязательному труду.

Конечно, с первого раза кажется весьма странным: каким образом население может умирать с голоду в стране, где воды кишат рыбой, а леса полны всякого зверя? Ведь здесь стоит только пойти с ружьем, чтобы убить козу или изюбра, а не то забросить сеть, или какой-нибудь другой снаряд, чтобы наловить сколько угодно рыбы.

Борьба с нуждой, голодом и различными невзгодами отражается не только на нравственной стороне, но даже и на самой физиономии уссурийских казаков. Бледный цвет лица, впалые щеки, выдавшиеся скулы, иногда вывороченные губы, по большей части невысокий рост и общий болезненный вид — вот характерные черты физиономии этих казаков.

Не увидите вы здесь красивого великорусского мужика, с его окладистой бородой, или молодого краснощекого парня. Нет! сами дети казаков, живой тип своих отцов, какие-то вялые, неигривые. Ни разу не слыхал я на Уссури русской песни, которая так часто звучит на берегах Волги; не запоет ямщик, который вас везет, про „не белы снеги“ или про что-либо другое в этом роде; нет даже здесь обычного русского покрикивания на лошадей, а какое-то особенное вроде: цсши, цсши, цсши… которое произносится тихо, вполголоса и так звучит неприятно, что иногда мороз дерет по коже.

Вообще все, что вы видите на Уссури, — казаков и их быт, — все действует крайне неприятно, в особенности на свежего человека.

Везде встречаешь грязь, голод, нищету, так что невольно болеет сердце при виде всех явлений».

Пржевальский задается причинами такого контраста нравов в увиденных поселениях и пытается их проанализировать. Кстати, этот его неравнодушный анализ по возвращении из экспедиции вызвал изрядный скандал. Он делает весьма глубокие выводы о дальнейшем развитии края — и это выводы не просто естествоиспытателя, даже не просто военного, — это выводы человека, обладающего ясным системным умом, мыслящего в масштабах государства, что при его молодости тем более удивительно:

«Обращаясь еще раз к самой Хабаровке, следует сказать, что выгодное положение этого селения при слиянии двух громадных водных систем — амурской и уссурийской — обещает ему широкое развитие даже в недалеком будущем. Что бы ни говорили, а рано или поздно Николаевск должен потерять свое значение как порта и как места центрального управления Приморской областью. В первом отношении он имеет весьма сильных конкурентов во Владивостоке и Посьете, наших южных гаванях, во втором — в Хабаровке. При самом поверхностном знакомстве с Приморской областью можно утвердительно сказать, что вся ее будущность как страны земледельческой заключается в Уссурийском и в особенности Южноуссурийском крае, а никак не на низовьях Амура или в других, еще более