Михаил Филиппов - Осажденный Севастополь

— Представьте, — говорил Гроссу, — сегодня князь получает поздравительную эстафету из Петербурга от одного значительного лица. Читает: "Помни, друг Виктор, день двадцатого декабря". Князь ломает голову. Что такое случилось 20 декабря? В прошлом году в этот день, кажется, не было ничего особенного. Наконец вспомнил и, хлопнув себя рукою по лбу, вскрикнул: "Ах черт возьми, вспомнил! Да ведь мы с ним вместе в этот день пьянствовали!"

Дашков расхохотался, но видно было, что он смеется не вполне искренне. Гроссу, напротив того, весь трясся от смеха под впечатлением собственного рассказа.

Глебов с Лихачевым говорили о совсем других предметах.

— Ну что у вас на четвертом бастионе? — спрашивал Глебов.

— Ничего… Прежде была грязь невылазная, а теперь уже несколько дней то снег, то мороз. Все же немного обсушились. Вчера к нам на бастион опять явился перебежчик. Прежде передавались больше немцы, насильно завербованные во Франции, а теперь пошли и англичане, впрочем больше ирландцы. Вчерашний ирландец говорил нам: "Наши лорды после дела под Бурлюком (так они называют алминское дело) обещали нам, что на следующее воскресенье мы будем ночевать в Севастополе, а теперь ночуют здесь только те, кто добровольно вам передастся". Жаловался, что у них плохо кормят, а от стужи деваться некуда. Много пострадал их лагерь от ноябрьской бури: говорит, у них снесло чуть не все палатки, а кораблей погибло больше, чем думали у нас. Говорит также, что желающих перейти к русским очень много, но только трудно выбраться из своего лагеря: кругом цепь и строгие пикеты!

— Да, — сказал задумчиво Глебов. — Наполеон Третий покается в своем безумии… Много положат они здесь костей, прежде чем мы отдадим им Севастополь!

— Неужели вы думаете, что они когда-нибудь возьмут Севастополь? спросил Лихачев. — Я даже не допускаю этой мысли.

— И я не допускаю, — сказал Глебов, — но вот это мне также противно. Он ткнул пальцем в лежавший перед ним номер газеты. — Хорошо нашим господам патриотам кричать там, сидя в Петербурге. Ах, кстати, я вам расскажу курьез. Недавно был я на обеде у генерала Семякина[118], он хорошо знает моего отца и пригласил меня. Знаете, он совсем почти оглох после балаклавского дела его контузило тогда в голову, — но стал еще разговорчивее прежнего. Генерал рассказывал за обедом, что какой-то купчина прислал ему в подарок русский полушубок, на котором вышита надпись: "Храброму герою и генералу Семякину от купца и кавалера такого-то". После обеда генерал показал нам полушубок и говорит: вот побольше бы, господа, таких вещественных проявлений признательности; это, по крайней мере, годится для зимнего времени, а то присылают черт знает что (и назвал несколько глупых приношений). Потом говорит: "Вот хотите, господа, я покажу вам, каким скоморохом меня изобразил один мой добрый приятель? — И показал картинку, на которой художник изобразил генерала в балаклавском деле с саблею в зубах. — Отродясь, говорят, я так не ездил".

В это время Дашков и молдаванин Гроссу продолжали свой разговор о симферопольских феях.

— Князь Виктор все хлопотал, чтобы светлейший позволил дать экипажей для доставки некоторых из этих птичек сюда, — говорил Гроссу. — Я, как заведующий транспортной частью, предложил свои услуги. Светлейший сначала было упрямился, а потом согласился, что офицерам необходимо некоторое развлечение. Я, знаете, мастер по части выискивания этого товара.

Дашков слушал из любопытства, но с омерзением думал:

"Неужели этот… носит мундир русского офицера да еще состоит при таком милом, светском человеке, каков князь Виктор, всеобщий любимец?"

— Да, батюшка, я на все руки мастер, недаром служил когда-то по особым поручениям… — нахально хвастал Гроссу. — А кстати, видели вы когда-нибудь прежнюю любовницу графа Татищева?

При имени своего сослуживца Глебов стал прислушиваться.

— Нет, ведь я еще недавно здесь. Граф, говорят, в Петербурге был в связи с княгиней Бельской… Это на него похоже. Я несколько отстал от петербургских сплетен…

— Ах, это целая история… А знаете, теперь с графом находится здесь какая-то дама или девица. Она живет в этой же' гостинице и, говорят, иногда даже приходит обедать в общий зал… Так прежней вы не видали? Интересно. У графа отличный вкус на эти вещи. Говорят, девчонка была прелесть, но скоро надоела ему. Она дочь отставного капитана… как его… кажется, Спицына.

— Это нахальная и гнусная ложь! — вскричал при этих словах Лихачев, вскочив со своего места. Глебов также встал, он был бледен.

— Господин лейтенант, я не имею честь быть даже знакомым с вами и удивляюсь, как вы смеете приставать ко мне с дерзостями, — сказал Гроссу, не вставая.

Видно было, однако, что он порядком струсил.

— Вы осмелились оскорбить мою хорошую знакомую и даже родственницу гнусной клеветой, и мне остается только назвать вас во всеуслышание подлецом.

Видя, что затевается скандал, офицеры, обедавшие за отдельными столами и за общим столом, столпились вокруг места происшествия.

— Простите… Может быть, я… ошибся фамилией… Я не имею чести… бессмысленно бормотал Гроссу.

— В таких вещах ошибки не бывает, и, по-моему, все равно, кого бы вы ни оклеветали, — сказал в свою очередь Глебов, — я вполне разделяю мнение господина лейтенанта, что ваш поступок низок и подл, и в другое время, не будь у нас осады, я бы первый потребовал от вас отчета… Но теперь я не советую и моему товарищу вызывать вас к барьеру… Не стоит…

— Господа, господа! — слышались крики со всех сторон. — Перестаньте, к чему ссоры заводить! Ну, выпейте вместе бутылку — и конец делу! Может быть, в самом деле человек ошибся фамилией…

— Я говорю: ведь да, я ошибся… Простите, ради Бога, — сказал Гроссу. — Ведь ошибка — не преступление…

Он был так жалок и смешон, что Лихачев, несмотря на торжественность минуты, чуть не фыркнул. Неизвестно, чем бы кончилась вся эта история, но вдруг в соседней комнате, где также обедали, раздался звон как бы разбитого стекла, потом выстрел громче пистолетного, снова звон и стук. Все бросились туда, забыв о скандале.

В небольшой комнате, где обедало всего с десяток офицеров, было неописуемое смятение. Два офицера лежали на полу, один сидел с окровавленной головою, в которой виднелся обнаженный мозг. Этот раненый размахивал руками и усиленно царапал раненое место. Дым от взрыва еще не совсем рассеялся, в стене торчал осколок лопнувшей гранаты, другим осколком пробило шкаф с посудой; разбитые вдребезги тарелки повалились на пол. Это был первый снаряд, попавший в гостиницу. Содержатель прибежал и с крайним смущением повторял: