Яков Цветов - Синие берега

Мария услышала, брякнула скоба, дверь растворилась, и на пороге возникла женщина в сером платке, в серой кофте и темной юбке. Посмотрела на Марию без удивления.

- Заходь, дивчина, - сказала почти равнодушно. - Шо стала?

Мария продолжала стоять, словно и не к ней обращалась женщина, словно и не было женщины, она привыкала к тому, что перед ней человек, первый, которого встретила на свободе - после школы.

- Заходь, раз пришла, - доносилось будто издалека.

Мария неуверенно шагнула и остановилась перед женщиной. Что сказать? Она не знала. Вид ее сказал женщине все, и та посторонилась, пропуская ее в сени.

- Заходь... Заходь...

Женщина закрыла за собой дверь, опередила Марию и вошла в комнату.

- Сидай, - сказала, не оглядываясь. - Борща насыплю. - Женщина сняла платок, взялась за рогач, вытащила из печи чугунок.

Смачный дух заполнил комнату, и Мария судорожно втянула в себя одуряющий запах борща, облизнула губы, быстро задышала.

Женщина поставила чугунок на стол, подала ложку.

- Ешь, прямо из горшка ешь. Без мяса нехай, а борщ. Ешь, ешь.

Мария уже ела. Она низко склонила голову над чугунком и ложку за ложкой зачерпывала вкусную, пахучую, красноватую жидкость с багровыми огоньками свеклы, с желто-зелеными ломтиками капусты. Ела торопливо, обжигая губы, словно думала, что никогда ей не насытиться.

Она почувствовала усталость, словно пища не подкрепила ее, а забрала остаток сил. Тело стало тяжелым, неповоротливым, сон, как одурение, сваливал Марию, и она едва удерживала голову. Женщина стояла перед нею глаза жалостливые, руки скрещены на груди.

- Наголодувалась як. Аж очи захололи. Таке молодесеньке... сочувственно покачивала головой. - И скильки зараз блукае отаких...

Мария слабо улыбнулась, сама не зная чему. Она рассмотрела женщину. Густые, собранные в пучок, седеющие волосы. Лет сорок пять, под пятьдесят. Глаза тоже неуступчиво напоминали о ее возрасте: тонкие жилки, как сетка, лежали под ними.

- Скидай чоботы. Все скидай. - Женщина расстелила кровать, бросила в изголовье взбитые, словно сугробы белого снега, подушки, кивнула Марии: Лягай.

Все враз провалилось куда-то, и школа, и немцы, и лес, только облик Андрея, глухой какой-то голос его еще с минуту заполняли ее, в глазах поплыл туман, и она растворилась в нем.

Она, должно быть, вскрикнула, испугалась чего-то и раскрыла глаза. Приснилось дурное. Трудная жизнь одолевала ее, сны были не лучше. Сны повторяли действительность, путаные, они, как назло, выбирали самое худшее из того, что происходило, и когда она просыпалась, вся была в слезах и дрожала в ужасе. У нее и сейчас потерянно сжималось сердце.

- Чого, дивчина, злякалась? - голос с печи. - Спи, спи. Ничего не трапилось. Спи.

Мария перевела дыхание. Еще ночь, надо спать. Что еще покажет ей сон? И вдруг не захотелось, чтоб Андрея. Только что видела она его, он лежал у пулемета, и из сада ударили автоматы, и пули разбивали стекла окон, громко врезались в стены, оттого, вспомнила, и проснулась. А если сои покажет то, что произойдет дальше?.. Мысли слабели, терялись, она снова уходила в сон.

Проснулась в полдень.

Женщина хлопотала у печи. Услышала, Мария повернулась под одеялом.

- На тебе, дивчина, и сорочки нема. Ой же ж, биднесеньке!..

Мария вспомнила, что совсем голая, что изорвала сорочку на бинты.

Женщина не ждала ответа, будто все поняла.

- И обидрана вся. Одягнешся ось. От дочки залишилось.

Мария увидела на табурете возле кровати выглаженную сорочку и ситцевое платье в мелких розовых и голубых цветочках. А на полу лежала ее блузка с разорванными рукавами, вся в черных, серых, бурых пятнах, и юбка, располосованная с боков, сзади, и тоже в бурых пятнах и с засохшими корочками крови.

- Почекай, - остановила Марию. Та собиралась одеваться. - Зараз налью ночвы. Помыешся. Коростой вся взялась.

Мария помылась в горячей воде, надела платье. Платье было широковато в поясе. Подошла к зеркалу на простенке и не узнала себя: худое с выдавшимися скулами лицо. Зеркало, помутневшее от времени, может быть, оттого такая. Первый раз после ухода из города увидела себя в зеркале.

В хату вошел пожилой мужчина в полинялой выстиранной гимнастерке, в низких кирзовых сапогах, правый рукав, пустой, заправлен за пояс, на носу очки в железной оправе. Обвисшие углы рта делали его костистое лицо жестким.

- Ось и хозяин, - проговорила женщина.

Мужчина сел к столу, левой рукой поправил очки на переносице. Молча рассматривал съежившуюся Марию.

- Выспалась? Думал, и не проснешься уже. Сутки спала.

- Спасибо. Выспалась.

- Откуда сама?

Мария помедлила с ответом. Вспомнила Романа Харитоновича: "Вы опрометчивы... Не знаете, куда вас несчастье занесло, и сразу - все начистоту". Но видно же, хорошие это люди, подумалось. Нет, пока не все она скажет, подождет.

- Из Белых ключей.

- А куда подалась?

- Не знаю, - покачала Мария головой, опустила глаза.

- Это как же?

- Правда, не знаю...

Мужчина уловил: девушка чего-то недоговаривает.

- Партизанка?

- Нет, нет. Что вы?

- Оборвалась, вся в крови, вроде с целой дивизией воевала. Добре. Не говори, раз так надо. Сам был военный. Руку вон похоронил.

- Вы воевали? - с чувством облегчения проронила Мария.

- Не воевал. Отступал.

- Все отступали.

- Ты кто? Связистка? Санитарка? В какой части была?

- Не знаю, в какой части, - созналась Мария.

- Чего-чего? - Мужчина насторожился.

- Не знаю, в какой части, - испугалась Мария, что вызовет подозрение этих добрых людей. - Все получилось как-то...

Уход из Киева... - вынужденно стала рассказывать. - Данила с Сашей... Какая-то рота на правом берегу. Переправа... Школа...

- Андрей там еще, в школе. Стреляет еще... - заплакала она.

- Д-да... - протянул мужчина. - Стреляет еще... - Помолчал. Хозяйка, ставь на стол.

Ровными движениями разрезала женщина ковригу - ломоть за ломтем. Потом достала из печи сковороду с яичницей с салом.

- Ну, на здоровьечко...

- Съедим вот запас харча, - объяснил мужчина, - и тогда... И побираться не у кого будет. Все будут побираться. Если к тому времени война не кончится. А видно, не кончится.

- Трудно жить, - согласилась Мария. Что-то надо было сказать.

- Жить, говоришь, трудно? Это бывает. А помирать еще трудней. Вот ведь как. Добре. Хлеба вон бери. Душа живая, ей есть надо. Сала подцепляй.

Мужчина положил вилку, обтер рукой губы, склеил цигарку.

- Достань огоньку, - негромко сказал женщине. Та вынула из печи рдеющий уголек и, перебрасывая с ладони на ладонь, поднесла мужчине. Цигарка никак не разгоралась. Наконец прикурил, затянулся и взмахами единственной руки разогнал выпущенный дым.