Чарльз Уильямс - Аденауэр. Отец новой Германии

В конце мая 1952 года мало кто мог предвидеть такое развитие событий — и меньше всех пребывавший в полной эйфории Аденауэр. Он расточал уверенность: бундестаг и бундесрат ратифицируют оба договора еще до ухода на летние каникулы, социал-демократы и профсоюзы, настроенные против ратификации, ничего не успеют сделать. В международном плане он тоже усматривал благоприятные перспективы для скорого прохождения договоров через парламенты западных союзников. Самым слабым звеном была Франция, но Аденауэр был воодушевлен назначением на пост премьера Антуана Пине: консерватор до мозга костей, католик — что могло быть лучше? Да и среди социалистов значительная часть депутатов высказывалась за ратификацию. Казалось, все шло как но маслу.

Оказалось, не совсем. Ни много ни мало — три бомбы замедленного действия отсчитывали последние секунды перед взрывами. В июне произошел первый из них. Он принял форму сенсационной, но хорошо продуманной и аргументированной политической декларации, с которой выступил Карл-Георг Пфлейдерер — видный деятель Свободно-демократической партии, депутат бундестага от земли Баден-Вюртемберг, один из самых авторитетных экспертов по международным делам в молодой республике, опытный дипломат, начавший карьеру еще в Веймарской республике и продолживший ее в Третьем рейхе (его послужной список включал, в частности, работу в германских представительствах в Москве и Ленинграде).

Основные позиции, изложенные Пфлейдерером, подкупали четкостью и ясностью: нельзя легкомысленно игнорировать советский фактор, нужно как можно скорее обсудить с Советским Союзом возможности воссоединения Германии, при этом следует принять во внимание его законные интересы безопасности. Пфлейдерер выступил со своим заявлением 6 июня — как раз в тот день, когда оба договора официально были переданы правительством в бундестаг, так что мысли, высказанные парламентарием, можно было считать своего рода реакцией на этот шаг. Характер реакции был очевиден: не надо спешить с ратификацией, надо выждать исхода переговоров с Советами.

Пфлейдерер озвучил то, о чем уже давно говорили социал-демократы, и уже поэтому можно было быть уверенным, что большинство свободных демократов его не поддержат, так что у Аденауэра вроде бы и не было особых поводов для волнения: мало ли что может наговорить какой-то одиночка. Однако это было не совсем так, и такой искушенный политик, как Аденауэр, вскоре понял, что речь Пфлейдерера — это часть направленной против него политической интриги. Понял и был вне себя от ярости. О чем шла речь?

В первом ряду тех, кто собрался послушать Пфлейдерера, восседал Рейнхольд Мейер — лидер СвДП в Баден-Вюртемберге. Он имел заслуженную репутацию амбициозного и ловкого политика; говорили, что если кто и сможет перехитрить старую лису Аденауэра, то это, конечно, будет Мейер. В своей земле он, не будучи представителем самой крупной фракции в ландтаге, сумел стать главой правительства, сформировав его на базе широкой коалиции СвДП, СДПГ, Немецкой партии и «Союза лишенных родины и нрав» (организации правого толка, объединявшей переселенцев с земель по ту сторону линии Одер — Нейсе и лиц, подвергшихся денацификации). ХДС в этой земле оказался в оппозиции.

Можно спросить: какую роль этот провинциальный политик и его правительство могли сыграть в общегерманских дебатах по поводу Боннского и Парижского договоров? Дело в том, что в верхней палате парламента ФРГ голоса представителей земель распределялись почти поровну между сторонниками правительства и оппозицией; позиция делегации от Баден-Вюртемберга становилась в этих условиях решающей — именно ее голоса могли определить то или иное решение бундесрата по крайней мере до очередных выборов в ландтаг какой-либо из земель. Правительство попыталось в этих условиях ограничить прерогативы верхней палаты: мол, она по конституции не должна вторгаться в вопросы внешней политики и в применении к данным договорам может обсуждать только несколько второстепенных статей, касающихся внесения изменений во внутреннее законодательство в соответствии с новым международным статусом республики. Однако бундесрат отверг эту аргументацию, постановив, что будет обсуждать оба договора в целом. Судьба договоров оказывалась, таким образом, в зависимости от позиции делегации Баден-Вюртемберга, а это значило — от Рейнхольда Мейера, чье присутствие при еретических разглагольствованиях Пфлейдерера было своеобразным сигналом Аденауэру: баден-вюртембергский курфюрст понимает свою роль и готов бросить вызов.

Ярость Аденауэра, когда он, в свою очередь, понял уязвимость своей позиции, была, таким образом, вполне объяснима. Как обычно, он вылил свои эмоции на других: почему никто в кабинете и в правлении ХДС не разгадал раньше замысла Мейера, почему не приняли мер к нейтрализации? Пошли в ход разного рода жупелы: мол, если начнутся переговоры между четырьмя державами, то это неминуемо приведет к тому, что будет достигнуто соглашение через голову немцев и против их интересов; в Великобритании-де растут настроения в пользу нейтрализации Германии, во Франции закатывается звезда Шумана, Соединенные Штаты дрейфуют в сторону изоляционизма и т.д. Когда Франсуа-Понсе отозвался об этих и подобных пассажах Аденауэра как о «нагнетании истерии» и «войне с призраками», раздражение канцлера уже вообще вышло из берегов.

Тут взорвалась вторая бомба, потенциально даже более опасная для скорого прохождения договоров. Мятеж начался в самом бундестаге и даже в самой фракции ХДС/ХСС. Когда на заседании кабинета 10 июня Аденауэр заявил, что дает парламентским комитетам четыре недели для анализа текстов договоров и выработки заключений по ним, и ни днем больше, завершив свое ценное указание риторическим вопросом: «А что они могут вообще сказать там, в этих комитетах?» — то присутствовавший при этом руководитель фракции ХДС/ХСС Брентано ответил вопросом на вопрос: «А вы что, считаете парламент пятым колесом в телеге?» Сказано это было достаточно резко, Аденауэр к такому не привык. Начали ворчать и те, кого канцлер считал своими верными паладинами, — председатель бундестага Герман Элерс, его заместитель Ойген Герстенмайер, Роберт Тильман. Особенно недовольно было протестантское крыло ХДС; это недовольство подпитывалось активной кампанией внепарламентской оппозиции, которую возглавлял неутомимый Мартин Нимеллер.

С французской стороны вместо ожидаемой помощи — тоже одни неприятности. Тамошнее правительство вдруг начало требовать скорейшего созыва конференции четырех держав. Собственно, расчет был на то, что такая конференция быстро обнаружит полную невозможность соглашения, зайдет в тупик и это, по мнению французских лидеров, поможет убедить колеблющихся в том, что альтернативы договорам нет, и для ратификации удастся, таким образом, наскрести необходимое большинство в Национальном собрании. В общем, фон Эккардт правильно охарактеризовал ситуацию в парламентских кругах обеих стран: «Никто не хочет брать на себя ответственность за упущенную возможность воссоединения».