Константин Станиславский - Письма 1886-1917

Казалось бы, что в такие минуты усиленно нервной работы одного человека за десятерых можно было бы ждать снисхождения и если не помощи, то не помехи. Это не так.

Все, чем можно разрушить настроение при напряженном творчестве режиссера (режиссер не может шага ступить без этого настроения и без поднятия нервов), все, чем можно оскорбить его в смысле неуважения к его труду, все это получает режиссер постоянно и ежеминутно в награду за труды. И все это делается бессознательно, из-за русской привычки: презирать чужой труд.

Можно творить в тишине, при общем сочувствии. Каждый из артистов знает это отлично – и разговаривает. Можно творить при сильном напряжении нервов, но это ненормальное состояние режиссера не оправдывает в глазах артистов могущих прорваться резкостей со стороны режиссера. Режиссер говорит без устали и на весь театр, и это не мешает присутствующим говорить еще громче, заставляя напрягать режиссера все голосовые силы, чтобы перекричать толпу.

Самый трудный момент для режиссера, требующий наибольшего напряжения чуткости и фантазии, это тот, когда он в первый раз и на секунду видит картину со сцены. Он должен угадать эту картину, чтобы вести к ней артистов и всю постановку. Он уже приподнял край завесы, он готов понять все… но его отвлекли неуместной шуткой или побежали искать ушедшего артиста, и все пропало.

Нужно много репетиций, нужен новый счастливый случай, чтобы такой момент повторился. Подумайте: что испытывает режиссер в эти моменты.

И таких примеров в нашей практике – без конца.

Все, что говорится на репетициях, относится ко всем. Все мелочи постановки создают ту атмосферу, в которой артист сливается с автором и артистами и со всеми частями сложного театрального механизма.

Возможно ли у нас добровольно удержать артиста в этой атмосфере? Не скажут ли у нас: "Бесчеловечно держать на репетиции артиста, участвующего в пьесе, но не в акте"?

Режиссер должен просидеть безвыходно, и это человечно, но для артиста – это невозможно.

И вот режиссер должен десятки раз повторять одно и то же каждому порознь, и это не считается бесчеловечным, и режиссер не имеет права ни сердиться, ни упрекать артиста за его хладнокровное отношение к делу.

Не забудьте самого главного.

Режиссер работает теми тончайшими и деликатными частями организма, которые изнашиваются очень скоро.

Тут уж вопрос о здоровье и жизни. Нельзя жертвовать ни тем, ни другим ради каприза или легкомыслия других.

Возвращаясь ко мне лично, следует вспомнить, что я до сих пор нес все главные роли и был сильно занят как актер, что у меня есть большое дело, в котором я должен принимать участие, что у меня есть и общественные занятия, вроде школы, попечительства, что у меня семья и что я больной человек.

Такую работу я несу уже 20 лет – безропотно.

Я делал ее, пока мог.

Теперь – приходится себя беречь.

К счастью, я нашел для этого средство, это – прекращение репетиций в тех случаях, когда они идут недостойно для нашего театра.

Я счастлив, что сделал это открытие, и буду применять его всегда.

В одну из мучительных минут для режиссера я мог быть некорректен по отношению к Вам.

Если это так, охотно прошу извинения. Если же Вы были некорректны ко мне, не мне учить Вас, что Вам делать.

С почтением

К. Алексеев

7 ноября 1906 г.

244*. Вл. И. Немировичу-Данченко

12 ноября 1906

Дорогой Владимир Иванович!

Довожу до Вашего сведения и до сведения гг. пайщиков, что в предстоящем месяце у меня освобождается время, которое я мог бы употребить на то, чтобы обдумать и замакетировать одну из пьес, намеченных к постановке.

Позднее, когда начнутся серьезные репетиции, а затем и спектакли "Драмы жизни", я не буду в состоянии исполнять работу режиссера по новой пьесе, в смысле ее постановки.

Предупреждая об этом своевременно, я прошу Вас в возможно скором времени назначить мне указанную выше работу.

Кроме того, я обращаю внимание на то, что три художника, получающие от театра жалованье, сидят без работы. Я бы предложил теперь же принципиально решить вопрос о дальнейших постановках и назначить им немедленно работы:

Колупаеву я бы заказал эскизы и макеты найденовской пьесы1.

Ульянову – костюмы для андреевской и для "Синей птицы".

Егорову – макеты и декорации андреевской пьесы2. Лишь только освободится Симов – я бы обдумал теперь же пьесы для него.

Очевидно, если театр будет существовать, он захочет ставить одну из пьес классического репертуара по примеру "Горя от ума". Вот эту-то пьесу и следует поручить теперь же Симову.

Лично я поставил бы на очередь:

1) "Месяц в деревне",

2) "Плоды просвещения",

3) "Лес",

4) "Ревизор".

Если не начать об этом думать теперь же, то произойдет в будущем та задержка, которая так дорого обходится театру.

Ваш К. Алексеев

12 ноября 1906 Москва

При обсуждении последующих пьес я бы рекомендовал иметь в виду петербургскую поездку. По-моему, нам не с чем ехать, если не считать "Горе от ума"; "Бранда", вероятно, не повезут? "Драма жизни" идет у Комиссаржевской (имеем ли мы право играть в Петербурге по тому же переводу?). Найденов пойдет в Александрийском, и мы не имеем права ее играть. Остается Андреев?

К. Алексеев

245 *. Я. Квапилу

Ноябрь 1906

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});