Василий Соколов - Избавление

- И поверьте моему слову, шагнут коммунисты вперед... Так уж воспитаны партией: где труднее, там - коммунисты.

Военный совет и лично командующий маршал Жуков решили: быть посему!

Прослышав о создании мобильных штурмовых групп и отрядов, Костров заглянул в свой бывший батальон. Заглянул в качестве представителя штаба армии. Попал как раз вовремя. Вечерело. В подлеске, пахнущем прелью прошлогодних лежалых листьев, строится батальон.

Слово берет начальник политотдела Гребенников, прибывший в самый час построения. Говорит о боевом пути: тысячи километров через поля и водные рубежи, через огонь и смерть привели нас к стенам Берлина. И на этом пути душою и сердцем всегда были коммунисты и комсомольцы, люди особой породы... "Почему он так долго говорит? Надо ли кого-то убеждать?" думает Алексей Костров, стоящий сбоку от строя, касаясь рукою мокрого ствола дерева. Оказывается, надо. Дело серьезное. И наконец начальник политотдела подошел к самому главному и последнему: бои на берлинских улицах предстоят жестокие, фашисты явно не хотят сложить оружие и сопротивляемость не утратили. К тому же сражаться доведется в тесноте бесчисленных улиц и кварталов, в домах, на лестничных клетках и этажах. Нужны штурмовые группы и отряды, говорит далее начальник политотдела и обводит, взглядом строй, спрашивает, кто желает вступить в отряды добровольцем?

Строй молчит. Молчат люди, но так и надо: прежде чем решиться, следует все взвесить. Длится минута-другая. Стоят напряженно, плечо к плечу, и молчаливо, словно в ожидании сигнала к рывку. И кто подаст этот сигнал? У Кострова заходит сердце от волнения. И он, мысленно уже шагнув, спрашивает:

- Разрешите стать в строй?

- Становитесь! - отвечает начальник политотдела и громче обычного произносит: - Добровольцы, шаг вперед!

Делает шаг Костров уже из строя, начальник политотдела морщится, желая в чем-то упрекнуть его, а он с твердостью говорит:

- Я - коммунист.

Следом за ним делают шаг вперед многие коммунисты и комсомольцы. Поредели оставшиеся. С левого фланга кто-то поднимает руку.

- Рядовой Тубольцев. Дозвольте вопрос? - произнес солдат.

- Слушаю вас.

- Это что же получается?.. Коммунистов и комсомольцев берут, а нас... Вроде позади... Нехорошо получается.

- Добровольцев отбираем, всех...

- Тогда и я, - сказал Тубольцев и шагнул в новую шеренгу.

- Товарищ полковник! - доложил Костров. - Вперед вышли все!

- Спасибо, товарищи! - произнес Гребенников. - От Командования спасибо!

Гребенников и Костров шли рядом. Костров не посмел первым заговорить и чувствовал себя в какой-то мере виноватым, что вот так опять улизнул из штаба. А Иван Мартынович мысленно был уже далеко-далеко: думалось ему и о тяжких испытаниях, выпадавших на его долю, когда приходилось вместе с товарищами из укома усмирять восставшее кулачество на Тамбовщине, агитировать крестьян за колхозы... Виделась ему фигура политрука, поднявшего пистолет над окопом, и лавина атаки... Мысли перемешались... Почему-то вспомнил и свою поездку на Урал, и ответный приезд шефов. Во многих полках они выступали, и слово уральцев роднило и сплачивало солдат с теми, кто ковал и эшелонами отправлял на фронт оружие и технику из уральской стали, которая перешибла крупповскую... Слышались ему запросто, как нечто обыденное, произносимые на собраниях, на митингах заверения и клятвы солдат, готовящихся свернуть шею врагу у стен Берлина. И все это, как и многое другое, соединялось в единое целое, чему посвящали себя партийные организации, парторги, политруки...

- Да-а, вот думаю... - заговорил Иван Мартынович. - Какой же магической силой обладает наша партия! Мы, только мы сбили с Европы оковы порабощения, успокоили, в сущности, всю планету. Это не громкие слова, а сама действительность. И вот... к решающему штурму готовимся... И тронул меня твой поступок...

- Какой, товарищ комиссар? - называя его по старой привычке, спросил Костров.

- Ну, как же... Война уже свертывается, а ты шагнул первым... Добровольцем!

- Не мог иначе, - запросто, совсем буднично ответил Костров.

Они шли дальше. В темноте леса урчали машины. И Гребенников и Костров знали, что это подтягивают с тыловых рубежей танки, артиллерию - все туда же, на плацдарм за Одером. Танки и пушки подвозят к фронту на железнодорожных платформах, укрытых для маскировки совсем по-мирному копенками сена.

- Пахнет как чудно, - вздыхает Костров. - Нашим луговым разнотравьем!

- Соскучился? Как там поживает Верочка?

- Пишет. Ждет не дождется, а мы еще не управились...

- Управимся... Себя береги. Ты теперь не один... Верочка ждет сбереженного. - Иван Мартынович улыбнулся: - И поверь, у меня глаз наметанный... сын у тебя будет.

Помолчали. И то ли с радости, а может, от предчувствия чего-то опасного в бою, на глазах у Алексея проступили слезы, и он отвернулся, устыдясь старшего товарища.

На фронте все делается без проволочки. Вот и Костров только что заикнулся, дал согласие добровольно пойти в штурмовой отряд, как был сразу назначен командиром. На другой день он уже переселился в блиндаж батальона. И вновь почувствовал себя в столь привычной среде. Прибыв на наблюдательный пункт, устроенный на гребне гористого берега Одера, Костров застал там командира танковой роты капитана Тараторина. С ним штурмовому отряду Кострова придется совместно действовать на берлинских улицах. Был этот Тараторин тридцати двух лет от роду, мобилизованный в войну из запасников, толстый, плотный, как сбитень, с лошадино раздувающимися ноздрями, невероятный шутник и циник. Не успел Костров войти в землянку, как Тараторин шагнул ему навстречу, обнял мускулистыми руками и, ощутив свисавший с плеча резиновый протез, ни слова не обронил. А уже минутой позже, словно желая подзабавить, загудел:

- Карасики, не будь я сын собственных родителей, если не доберусь до этого беса с челкой и его любовницы Евы Браун.

- А Ева-то зачем тебе понадобилась? - спросил Костров.

- Это уж посмотрим. Будет зависеть от ее поведения. - Тараторин от удовольствия потер руки. - Охотно бы пощекотал.

- Дикое желание, - поморщился Костров.

- А что имеешь в виду? - нарочито напустился на него Тараторин.

- Твоей щекотки она не примет, - прямодушно ответил Костров.

- Щекотка щекотке рознь. Я ее, стерву, вместе с этим олухом заарканю!

Костров, посмеявшись, заговорил о том, как мыслит себе держать взаимодействие.

- Наступать без взаимной поддержки пагубно. В городе стрельба будет вестись отовсюду - и с земли и с этажей. Поэтому держаться вместе.

- Разумеется, - отозвался Тараторин. - Без прикрытия бронею твои стрелки будут выбиты. Но и мои коробки будут гореть, как копенки, от фаустпатронов. Эти фаустники дьявольски опасны, и вся надежда на вас, на пехоту. Значит, посадим парней на танки, и оберегать друг друга - лады? протянул огрубелую ладонь Тараторин.