Жизнь – сапожок непарный. Книга первая - Тамара Владиславовна Петкевич

всему я только теперь созревала для жизни. Подчиняясь самовластным свершениям, меняла возраст и кожу.

* * *

О передвижении ТЭКа по трассе кто-то в зоне всегда всё знал с поражающей точностью: «Они уже в Микуни!», «Переехали в „Протоку“!», «Завтра будут у нас!». И вот действительно – приехали! Сердце оглушительно забилось. Сейчас прибегут и произнесут долгожданные слова: «А ну-ка собирай вещички, привезли наряд на тебя!» Буквально через несколько минут я услышала голоса заместителя директора ТЭКа Георгия Львовича Невольского и солиста Алеко Францевича Хмиеля:

– Кто не встречает друзей? Где она там? Идёмте же, все вас ждут.

О наряде на меня ни слова. Значит, нет его? Так, что ли? Я шла с друзьями по выученной наизусть межогской зоне. Ступала по неровной, комкастой дороге, по которой бегала ежедневно вот уже около двух лет. А сейчас между тем, вот-вот сию минуту с сердцем моим, со всей жизнью должен был случиться обвал, катастрофа, счастье…

Приезжих на сей раз разместили в бане. Другого свободного помещения не нашлось. Работяги сносили туда топчаны для ночёвки. К бане мы и подошли. Галантно пропуская меня вперёд, Георгий Львович толкнул низкую дверь. Образовавшийся изнутри дверной прямоугольник света в эту секунду пересекал незнакомый высокий мужчина. Он был по пояс раздет. На голые плечи была накинута телогрейка бежевого цвета. Кому-то перед ним он что-то увлечённо доказывал.

Едва открылась дверь, он обернулся, оборвал разговор, остановился… Он смотрел на меня. Я – на него. Поражённо, пригвождённо, утратив способность видеть кого-нибудь, кроме именно этого человека. Смуглое красивое лицо с огромными тёмно-серыми глазами выдавало мятежность, истовость, странным образом имело отношение к моему существованию. Было так, словно из всего существующего материального мира этот прямоугольник света высветил единственно прекрасного, желанного человека, и меня спросили: «Узнаёшь?»

Время прекратило ход. Его не стало вовсе. Переступив порог реально существующей банной пристройки, я будто провалилась, пролетела сквозь сегодня и вчера к началу начал жизни, где не замысливались ни лагеря, ни летосчисления, где была лишь власть и воля чувств, их полная свобода… Я не понимала, что со мной происходит. Всё переломилось, выметнулось, восстало, смело меня. Я была почти свободна и уже напрочь закабалена. Уже знала: не смогу это уступить ничему, никому.

Как во сне, я переступила наконец порог навстречу неизбежности. Нам сказали: «Знакомьтесь». Мы протянули друг другу руки. Нас окружили товарищи. Сыпались вопросы. Я отвечала. Ещё оглядывала всех, машинально интересуясь новостями, но уже торопилась уйти, желая отодвинуть от себя всё, кроме того, что случилось и продолжало происходить.

– Мне пора!

Георгий Львович отозвался:

– Я вас провожу.

И, наступая на готовность Львовича, его голос:

– А мне с вами можно?

Я знала, что он это спросит. Хотела, чтоб так сказал. С какой-то жуткой отрадой и мучением чувствовала: он рядом! Он идёт! Он со мной! Но я ли это?

Я кружила по корпусу, в котором работала, ставила чай, ошеломлённая переворотом в себе, тем, что вся вселенная, весь её смысл – вот он, передо мной: совсем незнакомый несколько минут назад человек.

Мы пили чай втроём. Говорили. Вслушиваясь в подтекст каждого его слова, отдаваясь тайнописи взглядов, я будто сверяла: всё – так! Слова – те. Улыбка – та. То – в складках губ и век. С каким кроем чьего известного подсознанию прообраза шла сверка видимых, наполненных жизнью черт этого человека? О Господи, как же прекрасно! Впервые, только теперь я открывала истину и безумие существования, предназначение Судьбы. Меня будто повернули к неизвестной дороге, в самую глубь сущего мира. И независимо от того, что было в конце этого пути, я захотела пройти его весь!

* * *

Я плохо запомнила первоклассный концерт, данный на колонне новой труппой. Он был совершеннее, чем наш прежний, любительский. ТЭК приобрёл превосходную певицу, сильного чтеца, танцоров. Затем вышел на сцену он – Николай Данилович Теслик. Ему было около тридцати лет. Высок. Худощав. Красив. Изящен. Профессионален. Он читал «Графа Нулина». Я заглатывала смысл каждого слова и чеканку фраз. И вдруг вспомнила – ведь это о нём писал Александр Осипович: «Талантлив. Такого, знаешь, оскар-уайльдовского типа».

После выступления ТЭКа разрешили танцы. Быстро сдвинули скамьи. Заиграл оркестр. Притом что я оживлённо «рецензировала» выступления друзей и незнакомых артистов, стоя в их кругу, ничего, кроме ожидания его, в этом мире не существовало. Он подошёл. Он пригласил на первый вальс. Неужели тот вальс, то кружение было в лагере, среди заключённых-собратьев, в убогом и чадном клубе? Откуда же тогда крушащий все измерения взлёт? Откуда столько пространства? Впервые я танцевала так разбуженно. Только сейчас так пронзительно ощущала свою единичную жизнь и растворившуюся дверь запертого до этой минуты «донного» мира. Прекратил свою работу движок, который подавал электричество. Свет погас. Не расходясь, мы режимными диверсантами сидели в каморке за сценой. Вполголоса говорили, слитые сумерками и музыкой в общую душу. Кто-то тихо пел под гитару. Я так за всю жизнь и не поняла, каким образом удаётся забыть каждодневные лишения и тяготы, едва чей-то голос начнёт выводить: «Вот вспыхнуло утро, румянятся воды…»

На улице лил дождь. Выл ветер. Мы непозволительно медленно шли по колонне. Коля провожал меня к корпусу. Я не знала, что будет дальше. Он шагнул за мной.

Всегда во всём сомневающаяся, я в тот момент личной волей и властью отменила для нас режим и запреты зоны. Была абсолютно уверена в том, что ничто не достойное не посягнёт на эти мгновения жизни. И ничто – не посмело. Слепящее сочетание неискушённости и огня. Истинно, оно сулило счастье и погибель…

Пытаясь перевести на человеческий язык всё, что предшествовало нашей встрече, мы рассказывали друг другу:

– Я выходил в тамбур, когда ехали в поезде. Ветер рвал, бесновался, готов был сбить поезд, я глотками хватал воздух. Тоска гнала, душила… вглядывался в темноту, вслушивался в голоса. Я ждал, ждал…

– А я ночами выходила в зону, в холод сырых испарений тайги. Слышала, как разбухает земля, как звенят звёзды. Казалось, вот-вот произойдёт что-то невероятное…

– Кто у тебя есть?

– Сын. Сестра. А у тебя?

– Кроме матери, никого. Только не знаю, где она и жива ли.

– У меня ещё есть учитель – Александр Осипович Гавронский.

– Я с ним знаком. Красивый человек…

…Тупой удар балкой по чугунному рельсу. С какого света он донёсся? Имя этому звуку: реальность, лагерь, Межог. Пять часов утра. Несводимость сфер чувствований. Почти шок. Боль. И удивительная мощь простой радости, которой под силу на сей раз счесть лагерь не главным. Сейчас