Михаил Филиппов - Осажденный Севастополь

— Ну как живется вам здесь?

— Скука смертная, — ответил, зевнув, граф. — Я служу на самом скучном месте, в Николаевской батарее. Только и бывает развлечение, когда пойдешь на бастионы или отпросишься в охотники… Несносная казарменная жизнь… Все, что пишут в газетах о прелестях нашей жизни, — сущий вздор. Иногда такая находит апатия, что, если бы я был англичанином, я бы давно застрелился… Вот им весело, — сказал граф, указав на группу матросов, стоявших в другом конце палатки, которые, не стесняясь присутствием офицеров, снова хором грянули разухабистую матросскую песню. Солдаты подходили к матросам, расспрашивая их о Севастополе. Те принимали их радушно, по-флотски, объясняли им, куда идти, и по-своему разговаривали об осаде.

— А я, граф, сказать правду, приехал сюда, чтобы избавиться, от скуки… Хочется сильных ощущений, — сказал Дашков. — Надоела вся эта жизненная мелочь и пошлость… Неужели же и здесь можно скучать?..

— Да вот увидите… Ко всему привыкаешь, все приедается… На первых порах, может быть, здешняя жизнь покажется вам очень веселою и своеобразною. Впрочем, я говорю так оттого, что имел несчастье быть здесь слишком долго. Для вас Севастополь, конечно, будет иметь прелесть новизны… Для меня сегодня была развлечением поездка в лагерь, куда меня послали с поручением к светлейшему. Севастополь мне положительно опротивел… Главное, досадно, что тянется одна и та же история. Хотя бы новая бомбардировка, я уже не говорю о штурме, которого все мы дожидаемся… Да вот завтра предстоит маленькое развлечение: командир Константиновской батареи, отличный музыкант, вздумал устроить музыкальный вечер; я в числе приглашенных. Будут и дамы.

— Как, неужели у вас в Севастополе есть еще дамы?

— Есть, и даже очень хорошенькие, и не только дамы, но и девицы… Если у вас есть время и охота, можете поволочиться, а мне, признаться, и это надоело, — сказал граф. — Однако, знаете ли, к переправе мы уже не поспеем; нам с вами придется отправиться отсюда на станцию и переночевать там.

Татищев с Дашковым, напившись чаю, отправились на станцию, где им пришлось спать на мешках с овсом. До рассвета Дашков проснулся от сильной стрельбы и разбудил графа.

— Что это значит? — спросил он.

— А? — лениво протянул граф. — Что? Стреляют? Да, действительно, слишком рано вздумали. Брр, как холодно!

Погода опять испортилась: шел мелкий дождь. Они встали и вышли за ворота, где уже столпился народ. Солдаты и матросы делали глубокомысленные замечания.

— Ишь ты расходился! То было смолк, а то опять! Давно уж так не палил! — сказал один из матросов.

Еще не вполне рассвело. Бомбы огненными полосами резали небо, иногда разрываясь в воздухе. Было заметно, как, достигнув известной высоты, они на мгновение останавливались и потом падали почти отвесно вниз. Левее слышалась, как мелкая барабанная дробь, частая ружейная перестрелка.

— Пойдем еще спать, — сказал Татищев и вошел опять в дом.

Дашков постоял немного, слушая, как матросы объясняли что-то вновь прибывшим солдатам.

— Вон, вишь ты, братцы, откуда он вчерась из маркелы пущал бонбы. Нониче тоже жарко нашим будет.

— Погоди, вон мы на пароход станем, он и почнет нас жарить, — сказал другой.

— Толкуй! Небось на наш пароход оттуда не долетит.

— Ядро не долетит. Ну а как бонба?

— Ну, нешто бонба!

Светало. Мало-помалу бухта принимала оживленный вид. На свинцово-серой поверхности моря, среди черневших, хмурых кораблей, слышались сигнальные свистки моряков. Мелкие суда всевозможных наименований: катера, ялики, лодки и гички — сновали, перегоняя друг друга, по различным направлениям. Задымились пароходы, вспенивая воду и таща за собою на буксире неуклюжие шаланды, нагруженные турами — плетеными корзинами, набитыми землею.

— На Графскую! На Графскую! — кричали пассажиры, сновавшие у пристани.

— Пожалуйте, ваше благородие! — кричали матросы.

Граф с Дашковым поспешили сесть в ялик.

Солдаты стояли у пристани, ожидая команды, и осматривались кругом. Окружавшая их местность представляла сходство с громадным фабричным двором. В одном месте были навалены огромные кучи каменного угля, в другом валялись кули сухарей. Всюду виднелись жилые землянки, из которых валил дым, низко стелившийся по случаю пасмурной погоды. У самого берега был барак для мертвецов, доставляемых сюда с Южной стороны для омовения и погребения. Огромные пирамиды бомб, гранат и ядер слабо блестели в утреннем полусвете. Всюду сновали матросы, казаки, иногда попадались черноморские пластуны в своих странных, страшно оборванных одеяниях; слышался говор, крики, перекликания. В воздухе отдавало запахом каменного угля и тютюна.

Когда Татищев с Дашковым приближались уже в своем ялике к Павловской батарее, к Северной пристани причалил дежурный пароход. По команде "В ружье!" солдаты засуетились и, крестясь, поспешили на пароход.

Граф с Дашковым были уже на пристани, которая, несмотря на раннюю пору, была запружена народом. Близ пирамиды красиво сложенных ядер стояли бабы, выкликавшие: "Яблоки, крымские яблоки! Свеженькие яички, яйца свежие, яйца!" Тут же продавали сбитень мужики, стоявшие с самоварами. Подбежали носильщики. Граф велел нести вещи по Екатерининской, к Томасу, куда предложил заехать и Дашкову.

— Вчера там был еще свободный номер. Если его не заняли, советую нанять, а в крайнем случае поместитесь со мною. Я прежде занимал два, а теперь должен был уступить один моей знакомой замужней даме, родственнице, которая по некоторым обстоятельствам не могла выехать из Севастополя.

Сказав это, граф вспомнил, что ведь, кажется, Дашков с нею знаком.

"Как это выйдет глупо!" — подумал он.

Они пошли по Екатерининской, направо показался красивый дом Благородного собрания.

— Здесь перевязочный пункт, — пояснил граф своему спутнику.

На площади перед этим домом стояли пушки и валялись кучи ядер. Далее на возвышении виднелся бульвар Казарского[116] с чугунным памятником, на белом пьедестале; показались собор и недоконченная церковь; поперек улицы была устроена баррикада из белого камня. На улице попадались военные, все в шинелях, фуражках и высоких сапогах; невольно поражало отсутствие киверов и эполет. Некоторые здания Екатерининской улицы были покинуты обитателями. У иного дома был отбит угол, в другом торчали ядра и осколки бомб. Вообще, в начале улицы еще не было картины полного разрушения, и оставались еще многие магазины.

— Вот здесь была прежде моя квартира, — сказал граф, указывая на дом, во многих местах пробуравленный ракетами и в котором не оставалось ни одного цельного стекла. — Представьте, всю мою мебель, зеркала и фортепиано исковеркала проклятая ракета, и я должен был перебраться к Томасу. Мой камердинер Матвей в отчаянии и клянет день и час, когда мы приехали в Севастополь.