Дэвид Вейс - «Нагим пришел я...»

– Ты можешь положиться на Буше.

– И на Пруста?

– Ему ты тоже можешь доверять. Оба твои друзья. Как большинство людей, пытающихся примирить враждующие стороны, они самые уязвимые – всегда меж двух огней.

– Вот-вот! Я не могу без тебя. Без твоего здравого смысла.

Оставь его, повторял ей голос, оставь его, у вашей любви нет будущего, трезвый рассудок подсказывает тебе это, он никогда не покинет Розу, никогда!

– Я переселю Розу в деревню. – Когда?

– Как только подыщу место. Тогда мы сможем всецело посвятить себя работе над Бальзаком.

Огюст стоял перед ней, полный непреодолимого желания лепить, – таким она его еще не видела, и перед этим его нетерпением она была бессильна. Он – сама стихия, подумала она, такой же, как Бальзак, такое же чудо таланта. Она, кажется, наконец поняла его. Он отметал от себя мелочи жизни, отвергал комфорт и покой и метался в поисках красоты, правды и выразительности.

– И если ты не против, дорогая, мы поедем в Тур, место, где родился Бальзак. Мне придется поехать туда, если я примусь за памятник.

– Если? Как ты можешь даже думать об отказе?

– Это будет для нас обоих отдыхом. – Медовым месяцем?

– Может быть. Только мы да Бальзак. Камилла снова обрела уверенность и силу:

– Уедем поскорее. Пока не передумали.

2

Теперь, полагал Огюст, все уладилось. Но в ближайшие несколько недель он не увез Розу из Парижа, поездка в Тур была отложена, и Камилле начало казаться, что все пошло прахом, хотя он взялся за «Бальзака», как она советовала, и получил заказ. За тридцать тысяч франков – десять получено авансом – Огюст должен был закончить «Бальзака» за полтора года; фигура высотой в десять футов, установленная на пьедестале, предназначалась для площади Пале-Рояль. И каждый раз, когда Камилла напоминала ему об обещанном, он уверял, что сдержит слово, только сейчас слишком занят.

Полтора года – слишком короткий срок, думал он. Над всеми самыми важными своими произведениями он работал очень медленно, а это – главное. Чем больше он изучал Бальзака, тем яснее понимал грандиозность своей задачи и тем большей проникался решимостью создать образ писателя, необыкновенного и сложного, равных которому нет.

Он не меньше Камиллы рвался в Тур и намеревался увезти из Парижа Розу, но столько еще нужно было сделать! Бальзак прожил большую часть жизни в Париже – восемь лет на улице Рейнуар, 47, в Пасси, и вначале нужно было внимательно изучить этот район и сделать предварительные наброски. Были и другие причины, удерживающие его в Париже. Комиссар общественных работ снова отверг памятник Гюго для Пантеона, заявив, что новая статуя слишком мрачна, и Огюет принялся за третий вариант. Мэр города Кале одобрил окончательный вариант «Граждан Кале» и заверил Родена, что если общегородская лотерея не соберет достаточной суммы, они изыщут средства иначе, но не будет ли скульптор так любезен кое-что изменить – «Граждане Кале» все еще чересчур трагичны, им не хватает героичности.

И вот Огюст, хотя и потерял веру в то, что его «Граждане» будут когда-нибудь установлены в Кале, взялся за новую задачу – сделать граждан еще трагичней и в то же время еще человечней. Но, как заверил он мэра города Кале, это и «улучшит» их. Бальзак вызвал у него такой прилив сил, что он готов был работать над всеми скульптурами одновременно. Снова принялся за «Врата». Взял несколько частных заказов на скульптурные портреты и бюсты, чтобы покрыть расходы на путешествие в Тур и переезд семьи в деревню. И это заставило его опять вернуться к Клоду Лоррену.

Он отправился в Лувр, чтобы снова изучить пейзажи художника и сделать окончательный вывод, передает ли памятник их настроение.

Он не был в Лувре уже много лет. И посещение напомнило ему, что все усилия Моне передать «Олимпию» Эдуарда Мане Лувру увенчались успехом лишь наполовину – Лувр отказался выставить картину, но ее приобрел музей Люксембургского дворца. Рассматривая пейзажи Клода Лоррена, Огюст понял, как далеко ушел Клод Моне от этого художника семнадцатого века, хотя сам Моне и восхищался Лорреном.

В какой-то степени, рассуждал Огюст, все это говорило о том, что и для него самого Лувр пройденный этап. То, перед чем он когда-то преклонялся, казалось теперь лишь юношеским увлечением.

Залы скульптуры вновь заинтересовали его, он начал собирать греческую и египетскую скульптуру, насколько ему позволяли средства, но студенты, копирующие классические шедевры, как делал он и его друзья когда-то, казались ему теперь смешными и наивными.

Выйдя из Лувра, он неторопливо направился, к Новому мосту, одному из самых своих любимых, оперся руками о парапет и долго смотрел на Нотр-Дам. В сгущающихся сумерках великолепный западный фасад собора был едва различим. Может быть, в этом и заключалась для него трудность работы над Клодом Лорреном: он слишком отошел уже от тех настроений, которые владели им в начале работы над памятником. Рядом стояла, обнявшись, молодая пара и словно не замечала его присутствия. Вдруг молодой человек и девушка перестали смеяться и заспорили, потом девушка заплакала, а молодой человек повернулся и пошел прочь. Огюст решил, что он не будет больше менять «Клода Лоррена». Ему хотелось, чтобы девушка перестала плакать; он не терпел слез.

3

Прошло несколько месяцев, и Камилла, так и не дождавшись от Огюста выполнения обещаний, в нервном припадке слегла в постель.

Огюст не знал, как быть. Камилла очень помогла ему в подготовительной работе над «Бальзаком», охотно выполняя все, что он просил, а ночи их были полны нежности и любви, Но теперь, когда он отвечал на ее требовательный вопрос: «Когда мы едем в Тур?» – кратким: «Скоро», она высказывала недовольство. Он сидел возле нее, предлагал пригласить врача, но она отказывалась. Она лежала на кровати в мастерской на площади Италии, отвернувшись к стене, словно вот-вот умрет и была на грани нервного расстройства. Огюст показывал ей новые наброски для статуи Бальзака, но она не желала смотреть.

Это его раздражало: он ей не муж, да и за что ему просить у нее прощения? Но он взял ее руки в свои, нежно гладил и говорил:

– Я должен лепить тебя вот такой, выздоравливающей после болезни. – Внезапно его осенила новая идея. – Я вылеплю твои руки. У тебя такие необычные руки, как у героинь Бальзака.

Но она лежала, уткнувшись лицом в подушку, пряча от него руки, отказываясь вступать в разговоры, есть, спать, но и не плакала, а просто лежала в прострации.

Вид у нее был такой болезненный, измученный, что он мягко сказал:

– Тебе нужно отдохнуть. Хочешь в Тур? Она прошептала:

– Да, но мы туда никогда не поедем.