Анатолий Куликов - Тяжелые звезды

Конечно, все зависело от ранга и физических возможностей продавца. Одних могли интересовать банальные деньги — за срыв какой-нибудь операции, за бесполезные переговоры, дававшие боевикам несколько дней передышки, за таинственные обмены заложниками и пленниками. Других — собственные политические перспективы, зависящие от намеченных на июнь 1996 года выборов президента России. На кону стояло многое: высокие должности, влияние, государственные дачи, машины с мигалками и телефоны правительственной связи, но в — принципе — те же деньги… Только очень большие деньги, судьба которых теперь находилась в руках чумазых восемнадцатилетних пехотинцев, которые по причине своего, как правило, рабоче-крестьянского происхождения не то что сотню долларов в руках не держали, но вряд ли могли похвастаться даже лишним рублем в кармане.

Рейтинг президента был низок. Его можно было «уронить» еще больше, спровоцировав массовую гибель собственных солдат. Это могло быть все что угодно: реванш боевиков в Грозном, расстрел большой колонны, провал какой-либо операции — все то, что могло вызвать в обществе чувство справедливого негодования или унижения, и как следствие — недовольство «бездарной властью». Наоборот, рейтинг президента можно было поднять в результате какой-нибудь чудесной «акции возмездия» против наиболее одиозных вождей мятежной Ичкерии.

В свое время каждый из этих способов будет применен на практике. Каждый прием будет строго увязан с политической конъюнктурой: «Сегодня — рано, завтра будет поздно…» За все будет заплачено человеческой кровью — где больше, где меньше, но заплачено сполна. И вот эту кровь, а не протокольно белые рубашки — вижу я на тех политиках, что иногда попадаются мне навстречу. Что тут сказать? Так уж устроена жизнь, что обыкновенный убийца, зарезавший в пьяной драке человека — куда более уязвим для закона, чем политический делец, погубивший сотни солдат ради денег или другой сиюминутной выгоды. Его схватить за руку почти невозможно: со всех сторон укрыт он властью, иммунитетом, тайной, отсутствием прямых улик, молчанием заединщиков. Все, что остается в таком случае — это положиться на справедливость иного, высшего суда, который, надеюсь, ничего не забудет и всем воздаст по заслугам…

Чем выше поднималась в горы война, тем сильнее занимали наши умы проблемы послевоенного мира. Казалось — перелом уже наступил. Казалось, что надежды на реванш, питавшие сопротивление, умирали с каждым часом нашего движения по Чечне. Прилетев в освобожденное село Ведено, я сам видел людей, чьи выбритые до белизны подбородки свидетельствовали о том, что они буквально на днях спустились с гор и распрощались с оружием.

Серьезным препятствием на пути к стабильности я считал отсутствие правовой базы, которая бы регулировала действия федеральных войск в Чечне, жизнь республики и ее жителей, только-только оправляющихся от последствий полномасштабной войны. Задавал себе вопрос: почему, собственно, не объявить территорию республики зоной чрезвычайного положения, что сразу же давало бы войскам и органам внутренних дел тот инструментарий мер, который годится для таких случаев. Зоной ЧП в свое время объявлялся район вооруженного конфликта между ингушами и осетинами, и я не видел причин, которые не позволяли бы применить что-то подобное и в Чечне.

То, что чрезвычайное положение не было объявлено сразу, еще в декабре 1994 года, объяснялось, видимо, тем, что поначалу планировалась лишь демонстрация силы. Но произошло то, что произошло, и ошибкой федеральной власти можно было считать такое положение вещей, когда территория войны и мятежа по своему юридическому статусу ничем не отличалась, скажем, от Саратовской области или Краснодарского края.

Я напрямую поставил вопрос перед своим министром Виктором Ериным и секретарем Совета безопасности РФ Олегом Лобовым: в республике нужно вводить режим ЧП. По этому поводу в Совбезе состоялось два совещания — на них был рожден проект соответствующего указа президента России. Сам по себе этот законодательный акт следовало рассматривать как объявление правил, на основе которых теперь должна была протекать хоть и полувоенная, но все-таки уже и полумирная жизнь Чечни.

Существовали очень серьезные сомнения, что гражданской администрации, воссоздаваемой в освобожденных районах, хватит сил и мужества противостоять тактике террора, которую применяли боевики. Любой чеченец, вознамерившийся сотрудничать с федералами, объявлялся ими коллаборационистом и подлежал уничтожению. В том же Гудермесе, накануне его освобождения, дудаевцы казнили несколько человек и прилюдно вывесили их тела, сопроводив нагрудными табличками: «Он хотел мириться с Россией». Так дудаевцы встречали федеральную власть. Так — угрозами и убийствами — пытались сломить чеченцев, решившихся бросить вызов бандитам.

Режим ЧП, который прописывался нами в указе, передавал всю полноту административной власти военным комендантам городов и сел, как и ответственность за происходящее на их территории. Далеко не всякий комендант был по зубам бандитам. А то, что не был он связан ни страхом, ни родовыми узами — делало такое управление более эффективным. Не скрою, при этом несколько ограничивались гражданские права населения. Однако по большей части касались они времени и маршрутов передвижения, и даже самый взыскательный критик не нашел бы в них даже намека на какие-либо этнические чистки или очередное переселение народов.

Не знаю, как складывался разговор Лобова с Ельциным, но, как мне потом объясняли в кулуарах, президент опасался, что в сложившейся ситуации указ не будет утвержден Советом Федерации. Впоследствии, когда в Чечне появились органы управления, возглавляемые сначала Саламбеком Хаджиевым, а потом Доку Завгаевым, некоторое противодействие введению режима ЧП осуществляли уже они. По понятным причинам им не хотелось делиться властью с военной администрацией.

Я оставался при своем мнении, что без режима чрезвычайного положения нам не удастся добиться сколько-нибудь серьезных результатов. Но честно делал все от меня зависящее, чтобы внедрить ростки гражданской власти в эту уставшую от войны землю. Доходило до того, что я лично привозил в Ведено на вертолете целый административный десант, включавший судью, милиционера, прокурора, главу местной администрации. Собирали с Хаджиевым людей, говорили: «Вот ваше новое руководство! Живите!» Но уже на следующий день все те, кого мы накануне развезли по районам, снова объявляются в Грозном и находят сотню причин, чтобы не возвращаться обратно.