Бен-Цион Тавгер - Мой Хеврон

Меня и рава Левингера хотели однажды арестовать. Дом Левингера был оцеплен солдатами. Я же «находился в подполье» — меня искали, но не могли найти. А я попросту сидел в своей квартире. Полиция объявила, что найти меня не могут.

— Ты помнишь тот случай? — спросил я у Шауля. — Это правда, что вы не могли меня найти?

— Это я все подстроил, — спокойно признался Шауль в присутствии всех своих подчиненных. — Не хотел тебя арестовывать. Послал к тебе полицейского: «Иди, постучи к Тавгеру и уходи. Скажешь, что нет его дома».

Действительно, я слышал стук и не открыл, зная, что есть ордер на арест меня и рава Левингера…

Но вернемся к Меарат га-Махпела. Что же произошло после того, как я с сыном Элиягу приковали себя цепями к двери?

На следующий день евреи пришли туда большой группой и не торопились уходить. Так продолжалось неделю. Порядок с допусками и посещениями в определенные часы никем не соблюдался.

Особенно выделялась своим неповиновением Сара Нахшон. Та самая, у которой умер полугодовалый младенец. Она приходила в Меарат га-Махпела и долгими часами читала «Тегилим». Никто не беспокоил несчастную женщину. Надо полагать, что солдаты получили инструкцию не выгонять Сару. Она входила туда утром и оставалась до вечера.

Естественно, с ней были другие евреи, тоже читали «Тегилим», молились, учили Тору. Она была как бы ядром, вокруг которого постоянно собирался народ: одни уходили, другие приходили.

Евреи молились преимущественно в зале, где была гробница праотца Авраама. Это небольшой зал, где можно было запереться изнутри. Там стоял «арон га-кодеш» со свитком Торы. Рав Яир и рав Либман находились здесь постоянно. Всем казалось, что победа близка: весь мусульманский мир может провалиться сквозь землю — евреи не уйдут из Меарат га-Махпела.

Но вот однажды ночью я услышал громкий стук в дверь своей квартиры.

— Рав Левингер призывает всех спуститься в Меарат га-Махпела!

Я очень удивился. В час ночи идти в Хеврон! Но все же вышел на улицу и присоединился к остальным. По дороге выяснилось, что арабы порвали покровы с «арон га-кодеш». И вот — в знак протеста, рав Левингер созвал евреев в Меарат га-Махпела.

Когда мы пришли, все двери были заперты, входы и выходы усиленно охранялись солдатами. Но кто-то из наших уже находился внутри. Мне тоже удалось присоединиться к ним. Тем временем солдаты получили подкрепление, и нас принялись выволакивать — за руки, за ноги… Схватили и меня, тоже стали тащить. Я не оказывал сопротивления, меня тащили двое. Со всех сторон слышались крики возмущения, где-то вспыхнула драка, у кого-то шла кровь носом, на ком-то порвали одежду. Зрелище было тяжелым. Но горше всего было сознавать, что все наши усилия пошли прахом.

На другой день положение ухудшилось: в Меарат га-Махпела нагнали солдат видимо-невидимо. Прежний порядок соблюдался со всей строгостью. Оставаться на минуту дольше, чем это положено, уже никто из евреев не мог.

В следующую субботу в Меарат га-Махпела явился генерал Варди, ответственный за порядки в Иудее и Самарии. Варди взял табурет и демонстративно уселся посредине зала, давая понять, что ровно в одиннадцать часов все евреи будут удалены и что любые возражения бесполезны. Все евреи молились, а Варди сидел, как идол, бесконечно далекий от религии. В эту субботу у мусульман был какой-то праздник, и Варди решил перед ними выслужиться.

Я подошел к генералу и сказал: если он не молится, то и сидеть ему здесь нечего. Пусть уходит отсюда, не мешает остальным и не создает нервозной обстановки.

Тут ко мне подбежали. Принялись успокаивать, говорить, что Варди — тоже еврей, пусть сидит. Но в том-то и дело, что он пришел сюда не как еврей, не в поддержку нам, а как противник, дожидаясь минуты, когда нас можно будет выставить. Мне не поправилось, что меня не поддержали. Но я никогда со своими не спорил. Единодушие — важнее всего. И ради того, чтобы сейчас ни с кем не спорить, отошел от Варди.

И тут случилось непредвиденное: Варди поднялся и вышел из Меарат га-Махпела. Не знаю, что с ним произошло, но факт — поднялся и вышел. Не обозлился, не стал натравливать на меня солдат. Мы потихонечку разошлись.

Это был не единственный случай, когда у меня возникали разногласия с некоторыми жителями Кирьят-Арба по поводу отношения к солдатам и офицерам.

Как-то я сказал губернатору Блоху, что такого положения, как в Хевроне, нет и не могло быть нигде в мире, кроме, может быть, гитлеровской Германии. Присутствовавший при этом житель Кирьят-Арба очень обиделся за Блоха и даже расстроился. И говорит мне: «Как ты можешь проводить такое сравнение! Он же офицер, ты его оскорбляешь. Я тоже офицер и гарантирую тебе, если бы я, будучи в форме, что-то подобное услышал — то немедленно просто дал бы этому человеку затрещину!».

Признаюсь: когда я говорил такое военному губернатору, я действительно хотел его обидеть. Хотел встряхнуть его, задеть его правдой.

Кстати, к тому времени я был уже достаточно хорошо знаком с Блохом и был уверен, что он меня не ударит. Несмотря на свою физическую силу… А тот, который мною возмущался, — он бы тоже меня не тронул, у него-то как раз просто сил бы не хватило.

Обычный подход жителей Кирьят-Арба к солдатам, которых посылали арестовывать поселенцев, не давать им молиться и т.п., — нужно солдатам все разъяснить. И начинаются разговоры с солдатами и офицерами, поучения, пререкания. Мне всегда было очень не по себе все это выслушивать. К тому же, эти пустые толкования ни к чему хорошему не приводили. Солдат они только нервировали — неприятно солдатам чувствовать себя провинившимися школьниками, которым читают нотации. И не раз дело доходило до потасовки.

Со мной и с моими ребятами никогда такого не случалось. Не было долгих разговоров, не было ни одного удара. Даже тогда, когда солдаты нас арестовывали.

Вскоре после событий в Меарат га-Махпела состоялась встреча делегации представителей Кирьят-Арба с Шимоном Пересом, в то время министром обороны, и его резиденции в Тель-Авиве. Я тоже был включен в состав делегации. Возглавлял ее рав Левингер. Во время встречи высказывались различные мнения, обсуждалось положение поселенцев, позиция армии по многим вопросам.

Обе стороны предъявили взаимные обвинения, подчас в недопустимом тоне. Громче всех возмущался рав Левингер. Видно было, что весь ход встречи производит гнетущее впечатление на министра обороны. Я думаю, что это был не первый его разговор с равом. Левингер говорил о надругательстве арабов над покровом с «арон га-кодеш» и подчеркнул, что если бы такое случилось в галуте, в довоенной Польше, например, на это бы откликнулось все мировое еврейство.