Эдна О’Брайен - Влюбленный Байрон

В то время влюбленности Байрона — в мужчин ли, в женщин ли — были всегда возвышенными, окутанными романтическим таинственным светом, а кончались они неизменно скукой, побуждающей его устремляться к иным широтам и новым завоеваниям.

Албания, «суровая нянька диких людей», была частью Оттоманской империи. Хотя эта страна и находилась рядом с Италией, она, говоря словами Гиббона, была «так же мало известна, как внутренние области Америки». Байрон, Хобхауз, Флетчер («храбрец наизнанку») и албанские солдаты, вооруженные саблями и длинными ружьями, двинулись на лошадях со всей поклажей, состоящей из четырех кожаных сундуков, трех сундуков поменьше, ящика с посудой и трех кроватей с постельными принадлежностями, по этой суровой земле, где резко контрастировали природные и рукотворные красоты и проявления человеческой дикости: храмы, минареты, апельсиновые и лимонные рощи — и изуродованные тела, высохшие головы, оставленные висеть как предостережение врагам.

Албанией, Эпиром, Македонией и частью Греции правил Али-паша, безжалостный турецкий визирь, о котором говорили, что он обладает большей властью, чем султан. За военные успехи он получил прозвище «магометанский Наполеон», и Наполеон Бонапарт предложил ему стать королем Эпира, однако его политическим устремлениям в большей степени отвечала дружба с Англией. Узнав, что в его владениях поселился знатный англичанин (речь идет о Байроне), Али-паша повелел коменданту Янины встретить новоприбывших с подобающим гостеприимством. В то время сам он был занят une petite guerre[21] с другим крупным военачальником, Ибрагим-пашой, которого загнал в крепость в Берате.

Пейзаж напоминал Байрону шотландские холмы его детства: замки, подобные описанным Вальтером Скоттом, такие же горы, албанцы в килтах и плащах, под которыми поблескивают кинжалы, — ну как не вспомнить шотландских воинов. Албания была местом смешения народов: албанцы в расшитых золотом плащах и алых куртках, татары в высоких шапках, турки в просторных одеждах и тюрбанах… И таковы были неписаные законы верности и измены, что человеку за малейшую обиду могли перерезать глотку. Молодые женщины, по мнению Байрона, самые красивые из всех, кого он встречал, служили здесь «вьючными животными», которые пахали, копали и выравнивали почву, размытую горными дождями.

Домой Байрон писал шуточные письма, интересуясь новостями о «смертях, разорениях, преступлениях и бедствиях своих друзей». Он признался матери, что если и женится, то только на султанше с десятком городов в качестве приданого.

Во всем «великолепии» албанской военной формы, с серебряной саблей на боку появился он при дворе Али-паши в Тепелене. Зал с мраморным полом и фонтаном в центре, алые диваны по стенам и врач, способный поддерживать беседу на латыни. Его высочество паша оказался низеньким толстым человечком лет шестидесяти с длинной седой бородой и удивительно мягкими манерами; его собственная голова однажды будет поставлена на карту в Константинополе. Он сразу же был очарован молодым красавцем лордом, «миловидным юношей», чьи маленькие уши и белые руки говорили о породе и знатности. Он поинтересовался самочувствием Байрона, потом сказал почтительные слова в адрес его матушки, затем отметил удивительную красоту Байрона, речь завершилась просьбой относиться к нему как к «отцу», пока Байрон остается в его владениях, и нанести повторный визит в любой вечер, когда он будет свободен.

Байрона и Хобхауза поселили во дворце, все необходимое они получали бесплатно, раз по двадцать на дню Али-паша посылал им шербет, миндаль и конфеты. В их честь ежевечерне устраивался праздник, четыре костра разжигались во внутреннем дворе для приготовления козлят и ягнят, им прислуживали чернокожие рабы, евнухи и сотни солдат, оседланные лошади стояли наготове, курьеры прибывали и отбывали с депешами, гремели барабаны, с минаретов мечетей мальчики ежечасно выкрикивали время, тут же кружились дервиши и вели хвастливые рассказы о великих подвигах.

После месяца такой жизни настала пора уезжать. На галиоте с командой в сорок человек, предоставленном Али-пашой, они отправились в путь, но чуть было не потерпели крушение по дороге в Грецию, так как турки оказались неважными мореплавателями. Байрон, упивавшийся опасностью, живописал все это в письме к матери:

Два дня назад я чуть было не погиб на турецком военном судне из-за невежества капитана и его команды… Флетчер призывал свою жену, греки — всех святых, мусульмане — Аллаха; капитан в слезах убежал на нижнюю палубу и сказал, чтобы мы молились; паруса порвались, грот-мачта треснула, ветер крепчал, приближалась ночь, и нашей последней надеждой было достичь Корфу, сейчас территории Франции, или, как патетически выразился Флетчер, погибнуть в морской пучине. Я делал что мог, чтобы успокоить Флетчера, но, убедившись, что он неисправим, завернулся в албанский бурнус и улегся на палубе в ожидании худшего.

Они уцелели лишь потому, что капитан корабля разрешил нескольким греческим морякам взять на себя управление судном и встать на якорь у скалистого побережья Сули на севере Греции.

ГЛАВА VII

«Моя Эллада, красоты гробница!.. Чья десница сплотит твоих сынов и дочерей?»[22] Байрон собирался провести год в Афинах, изучить новогреческий, а затем направиться в Азию. Путешествуя верхом через горные перевалы, кишащие грабителями, они прибыли в Миссолонги, плоский поросший мхом мыс с несколькими рыбачьими хижинами, стоявшими на сваях в воде. И не было Сфинкса предупредить, что через каких-нибудь пятнадцать лет этот мыс станет последним местом пребывания лорда Байрона.

Оказавшись у развалин, оставшихся от древних Дельф, честолюбивые литераторы Хобхауз и Байрон нацарапали свои имена на обломке колонны. У подножия Парнаса, заметив летящих орлов, которых Хобхауз принял за стервятников, Байрон счел это добрым знаком, посылаемым Аполлоном, и временами сочинял строфы для «Чайльд-Гарольда».

На Рождество 1809 года Байрон впервые увидел афинскую долину, гору Химеттус, Эгейское море и Акрополь, «внезапно открывшийся взору», — более великолепного зрелища он еще не встречал. Они сняли комнаты в доме гречанки Тарсии, вдовы британского вице-консула и матери трех красавиц девочек, старшей еще не было пятнадцати. Эти «чудесницы» в своих красных албанских тюбетейках и желтых сандалиях вели себя с бесконечной учтивостью, когда прислуживали за скромной трапезой. Подобно другому знатоку женских форм Густаву Флоберу, чей сладострастный гений обострился, когда он приехал в Египет, Байрон впитывал каждую черту, каждый жест «чудесниц»: по вечерам за рукоделием или за игрой на тамбурине они сбрасывали сандалии и соблазнительно поджимали ножки на диване, прикрывая их длинными подолами.