Елена Морозова - Шарлотта Корде

Шарлотта была в курсе полемических выступлений отца. Предполагают даже, что она иногда помогала ему составлять крамольные для феодального порядка брошюры. Однако несмотря на готовность обоих к переменам, общего языка со старшей дочерью отец не находил. Именно поэтому ряд биографов утверждает, что помощником и секретарем месье Корде стала его младшая дочь, Элеонора, хотя она — по сравнению с сестрой — хуже усваивала премудрости наук. Приверженностью к республиканским идеалам месье Корде никогда не отличался: его вполне устраивала конституционная монархия. Шарлотта же в отмене привилегий видела первый шаг к установлению республики, идеального государства, прочно занявшего место в ее воображаемом мире.

Ряд биографов утверждают, что недолгое время Шарлотта состояла в переписке с Ипполитом Бугон-Лонгрэ, энергичным молодым человеком, принявшим активное участие в революционных преобразованиях в департаменте Кальвадос: в 1791 году Бугон-Лонгрэ стал генеральным секретарем департамента, а в 1792 году — прокурором-синдиком. Талантливый, красивый, с изысканными манерами, он живо интересовался литературой, на почве которой и возникла его переписка с мадемуазель Корде. Но при личных встречах они чаще говорили о политике, чем о литературе: будучи в гуще событий, молодой человек мог ответить на многие вопросы любознательной девушки. Считается, что именно он вызвался стать проводником Шарлотты по дебрям философии. Беседы с Бугон-Лонгрэ доставляли ей искреннее удовольствие, а главное, давали пищу для размышлений. Говорят, незадолго до гибели Бугон-Лонгрэ показывал своему другу пачку из примерно двадцати писем Шарлотты — исключительно на литературно-политические темы. Письма эти затерялись (если вообще существовали), как затерялось и письмо Шарлотты, проданное в 1868 году на Лондонском аукционе и якобы адресованное ее возлюбленному. Доктор Кабанес пишет, что в записке к матери, написанной Бугон-Лонгрэ накануне казни[24], говорится о его сердечной склонности к Шарлотте. Но встретила ли эта склонность ответное чувство, остается только гадать.

Известие о взятии Бастилии[25] всколыхнуло народное движение по всей стране. В Кане и окрестностях участились мятежи, манифестации и грабежи. В провинции настало время «большого страха», повсюду ходили слухи об ужасных разбойниках, подкупленных аристократами, жаждущими отомстить восставшему народу. Обстановка в стране, раскалившаяся со времени созыва Генеральных штатов, способствовала мятежам, поджогам замков, нападениям на склады и обозы. Крестьяне заставляли сеньоров сжигать феодальные архивы, сеньоры тряслись от страха, эмигрировали, мстили. Известен случай, когда некий де Кенсей «пригласил жителей своей деревни на праздник в честь собрания трех сословий, а когда все вышли в сад, под ногами приглашенных отверзлась пропасть и все туда упали. Окрестные жители с огнем и железом в руках побежали мстить…». Пытаясь справиться с паникой и беспорядками, энергичные представители третьего сословия брали власть в свои руки и, вытеснив из муниципалитетов дворян, создавали революционные комитеты и формировали отряды самообороны, ставшие впоследствии отрядами Национальной гвардии.

В Париже первой жертвой восставших стал комендант Бастилии Делонэ: насадив его голову на пику, толпа долго носила ее по городу, наводя ужас на сторонников законности и порядка. В Кане народный гнев обрушился на убежденного роялиста Анри де Бельзенса, прибывшего со своим полком в конце февраля для охраны транспортов с зерном и провиантских складов. Невоздержанный на язык Бельзенс словно нарочно делал все, чтобы вызвать к себе ненависть революционно настроенных горожан: появлялся на народных собраниях вооруженный до зубов, пообещал сшить своим солдатам «штаны из кожи женщин Кана», насмехался над недавно созданной в городе Национальной гвардией. А когда 11 августа из столицы в Кан прибыли участники штурма Бастилии, Анри де Бельзенс посулил своим людям награду, если они сорвут с «мятежников» памятные медали и отберут у них портреты Неккера. Произошла драка, собрались люди, выступившие в защиту вершителей революции, солдаты Бельзенса отступили, а разогретая стычкой и сидром толпа окружила казармы и выставила караулы. Ночью офицеры попытались выбраться из казарм, но их остановили; произошла перестрелка. Ранним утром в городе забил набат, и двадцать тысяч горожан, взбудораженных слухами о том, что полк Бельзенса хочет истребить всех патриотов, двинулись на штурм казарм. Чтобы избежать кровопролития, офицеров во главе с Бельзенсом под охраной национальных гвардейцев отправили в ратушу. Муниципальные советники приняли благоразумное решение удалить полк из города, а в ожидании, пока толпа успокоится, арестовали Бельзенса и препроводили его в крепость — для его же безопасности. Но разъяренная чернь выломала дверь камеры, вытащила заносчивого аристократа на улицу и буквально разорвала его на куски, а голову, как и голову несчастного коменданта Бастилии, надела на пику и с воплями пронесла мимо стен аббатства — кто-то вспомнил, что бывшая настоятельница также носила фамилию Бельзенс. В отчете о гибели несчастного Бельзенса говорилось, что сердце его было вырвано и съедено разъяренной гражданкой Седель.

Двадцатилетний аристократ Бельзенс, действительно, приходился дальним родственником настоятельнице монастыря и, как считают некоторые, не раз приезжал в Кан повидаться с теткой. Возможно, он познакомился с Шарлоттой, и та не просто увлеклась им, а даже — по утверждению мадам Рибуле — собралась за него замуж. Интересно, что впервые имена Шарлотты и полковника Анри де Бельзенса соединил общественный обвинитель Фукье-Тенвиль в письме Комитету общественной безопасности: он предположил, что убийство Марата явилось местью за гибель Бельзенса. «Меня только что известили о том, что убийца, это чудовище в женском обличье, являлась подругой Бельзенса, полковника, убитого в Кане во время восстания, — писал грозный обвинитель Революционного трибунала. — С тех пор она таила ненависть к Марату, и ненависть эта ожила в ней в тот самый момент, когда Марат разоблачил родственника Бельзенса, а Барбару использовал преступный умысел, который эта девица вынашивала против Марата, и подтолкнул ее к ужасному убийству». Но многие опровергают эту версию, полагая, что Марат не мог писать о Бельзенсе, так как тот погиб на месяц раньше, чем вышел первый номер «Друга народа». Если же верить мадам Маромм, то Шарлотта хотя и была знакома с Бельзенсом, но «никогда его не любила и смеялась над его женственными манерами».