Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

что Томми буквально вперился в него взглядом. Прочитав мое имя, он побелел как полотно.

– Я все думал, когда же на вас наткнусь, – пробормотал он.

Пару недель спустя я встретился с Томми за завтраком в моем любимом кафе. Я хотел узнать побольше о его дружбе с Винсом Гилмером и, в частности, о поведении доктора в предшествовавшие убийству недели.

А еще я был рад возможности позавтракать без необходимости пичкать оладьями трехлетнего ребенка.

Это кафе было в числе главных оптовых покупателей Томми. В их меню был его знаменитый «Ягодный взрыв» – джем из смеси ежевики, малины и голубики. Я увидел, как Томми просиял от гордости, когда ему принесли бисквит, обильно смазанный этим джемом характерного лилового цвета.

– Итак, каким был Винс Гилмер? В смысле, как врач? – спросил я.

Я уже ответил на вопросы Томми о клинике и о том, как получилось, что я в ней работаю. Он с интересом выслушал мой рассказ и удивился, что после случившегося эту клинику взял в свое ведение медицинский центр в Эшвилле.

– Винс был отличным парнем, – сказал Томми. – Дружелюбный, очень порядочный. Прекрасный врач. Иногда после работы мы тусили, пропускали по паре кружек пива. По выходным вместе бывали у друзей, играли музыку, наслаждались природой. Я рассказал ему про свой джем и про то, что подумываю сделать из этого бизнес, а он с ходу предложил мне деньги на стартовый капитал. Мне и просить не пришлось, да это мне даже в голову не приходило.

Томми замолчал и аккуратно откусил кусочек бисквита.

– Понимаешь, теперь-то я знаю, что он был не в том положении, чтобы деньги мне давать. Он по уши сидел в долгах на тот момент.

– А откуда ты знаешь?

– Ну, первые-то два года он и зарплату себе не платил, и прибыль у них с Кэти образовалась только на третьем году работы клиники, – сказал Томми.

Кэти была женой Винса. Я знал, что она помогала ему запускать эту клинику, но где она сейчас, было неизвестно. Никто так и не смог рассказать мне о ней побольше.

– А как ты думаешь, почему он предложил тебе денег? – продолжил я допрос, мысленно отметив, что надо поплотнее заняться поисками координат Кэти.

– Уж такой это был человек, – ответил Томми. Казалось, он вот-вот скажет что-то еще, но повисла пауза.

– Так что же?

– Ну, той весной с ним вроде как творилось что-то… не то, – заметил Томми.

Я наклонился вперед, готовый слушать продолжение. Но Томми замолчал. Он разрезал сосиску напополам, а потом на четвертинки и осьмушки, которые сложил в кучку на краю своей тарелки.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я наконец.

– Он был… Импульсивнее, чем обычно, что ли.

Томми открыл пакетик сахара и высыпал его в свой кофе, после чего сложил коричневую бумажку аккуратным квадратиком.

Он не спешил выговориться, и мне показалось, что это делается намеренно. Конечно, он меня не знал, но мог бы оценить, каково мне приходится в этой клинике в качестве второго пришествия доктора Гилмера.

Я легонько надавил.

– Да нет, никакого помешательства там и близко не было, – отмахнулся Томми. – Просто в декабре они с Кэти расстались, и после этого он стал много пить. Заходил в местный бар даже в будни. Всякие совсем нехарактерные для него истории рассказывал вроде нового внедорожника или хождения по бабам. Ну, слушайте, после сорока у всех бывает кризис среднего возраста. Просто у него он проходил острее.

После этого мы немного помолчали. Я попросил еще чашку кофе и счет. Когда его принесли, Томми вытащил бумажник, но я замахал рукой.

– Когда ты видел его в последний раз?

Он не смотрел мне в глаза, и я заметил, что его лицо постепенно краснеет.

– В последний раз я видел его на суде, – ответил он.

Я прикинул. Примерно шесть лет назад.

Мне хотелось узнать побольше, но как раз, когда я собрался задать следующий вопрос («Каким был Винс в дни до и после убийства?»), подошла официантка с кассовым чеком. Я на какие-то секунды отвел взгляд, чтобы расписаться и оставить чаевые, а когда снова поднял глаза, Томми уже стоял у стола и готовился уходить. Он любезно поблагодарил меня, но казался немного разволновавшимся. Я спросил, можно ли будет встретиться еще раз.

– Да, буду рад, – заверил он.

Но по выражению лица было невозможно определить, так ли это на самом деле.

Итак, я вернулся в интернет. Из газетных статей я узнал, что Винс Гилмер удавил отца веревкой и отрезал ему пальцы садовым секатором. Я узнал, что еще несколько дней после убийства он работал в клинике, пока его не поместили под домашний арест. И еще я узнал, что Долтона лечили в хорошо знакомой мне психиатрической больнице, где я проходил свою первую клиническую практику и куда ко мне приехала Дейдре.

Больница Бротон снискала дурную славу. Ее построили в 1875 году по настоянию Дороти Дикс, заложившей основы защиты прав психически больных людей, и изначально она была одним из самых прогрессивных заведений подобного рода в стране. Здания больницы, разместившейся на трехстах акрах у подножия хребта Смоки-Маунтиз, походили на великолепные шато в викторианском и неогреческом стиле. В начале двадцатого века больница была практически на самоокупаемости: пациенты выращивали овощи, строили дороги и работали на молочной ферме. Условия содержания больных были необычно благоприятными для тех времен.

За следующие сто лет больница постепенно превратилась в одну из самых страшных в Северной Каролине. После Второй мировой войны количество пациентов резко возросло, а уровень медицинской помощи снизился. Теплицы пришли в упадок, молочная ферма заброшена. После войны Бротон стал конечной остановкой для тяжелых психических больных, и многие пациенты опасались, что останутся там навсегда.

Когда студентом-третьекурсником я приехал туда в 2003 году, эта больница остановилась где-то между своим славным прошлым и крайним упадком. Я мечтал пройти свою первую клиническую практику в отделении реанимации, а оказался в психиатрической больнице. Нам с Дейдре выделили служебное жилье на территории – квартирку на втором этаже, похожую на привет из 1972 года. Грязный линолеум на полу, потрескавшийся пластик кухонного стола и обветшавшие окна, из которых вечно дуло. Зато это был наш первый общий дом.

Каждое утро мы с Дердри шли по обсаженной деревьями аллее к подростковому отделению, где меня дожидались мои пациентки – тринадцать очень эмоциональных, психически неуравновешенных девочек. За свою короткую жизнь они пережили больше невзгод, чем я мог себе представить, и скопили целую кучу диагнозов. Как новичок в психиатрии, я называл их