Марина Цветаева. Письма 1933-1936 - Марина Ивановна Цветаева

при чем я 1) никогда не пыталась восстановить 2) никогда не верила осведомителям, зная как люди невнимательно читают <поверх строки: не умеют ни читать, ни говорить>. Так и оставалось.

<зачеркнуто: А помню я Вам совсем писала другое и про другое>.

То же, что я <поверх строки: мне> лично приходилось читать, никогда меня не обижало и не задевало, напротив (последние годы) <зачеркнуто: Это о писаниях> я первая подтверждала, что — верно, что лучше, например — о себе по своему, чем о другом по никакому. Взяла того, что* у Вас от меня в руках? Отрывки отрывков, вне контекста. Ведь и я сама, когда случайно напала на свою старую вещь сразу поняла: что? о чем? должно войти (потом <нрзб> но <зачеркнуто: нужны время, охота> в первую секунду: только удар узнавания, как когда на улице встречаешь человека, которого явно ты знаешь — зная — но я? Когда? кто?

Это о писаниях. Carte blanche[163], дружок, все без зазрения совести. И что помнили о писаниях: мне в тысячу раз приятнее, чтобы человек сказал, думал обо мне хорошо и говорил плохо, чем обратное. (Думал человек обо мне — моее). Есть жуткие (и совершенно естественные совпадения). Так, например, у меня еще к Рильке был такая запись (по французски)[164].

И недавно читала в письме Lespinasse:[165] —

Вся разница — может быть русский максимализм

Итак, продолжаем, друг, как начали.

A Intention[166] обратно ostentation[167] — хвалы

Хвалить вслух то, что ценишь про себя — в этом есть какое то бесстыдство. И если я так много, так вечно — хвалю, то только потому, что ни одно мое слово, самое сильное, никогда не предаст и <не> покажет моего чувства. Для меня все слова малы — отродясь.

Вы у меня связаны с совсем другим, чем с писанием. Эгоистически Вы мне дороги как клочок — яркий и острый лоскут —! моих двадцати лет, да еще в час его первой катастрофы, там, в доме Лулу, Леонида и Сережи среди каминных рощ и беломедвежьих шкур. Были ли Вы (январь 1916 г.) когда был — и пел Кузмин? Если да, если нет — я Вам должна прочесть одну запись — нечитанную никому, потому что никому дела нет — а может быть и нечитаемую? Запись того вечера, того диалога, видение живого Кузмина 17 лет назад![168]

(Будет день — мы прочтем о его смерти в газетах, совершенно неожиданно и безвозвратно, так нужно до, чтобы без горечи.)

И вообще хочу Вам почитать — из моих русских вещей и горькое и смешное.

Хотите?

Но — одно мое свойство: могу с человеком только наедине, иначе внимание дробится, а если не дробится, насильно дробишь его из вежливости <поверх строки: воспитанности> (это во мне, кажется, сильнее всего). Кроме того то что я Вам прочту и скажу когда-то — я <,> кому же Вы бы не прочли и не разнесли в другой день и час — из-за неуместности постели (ибо всё вопрос постели) как же мне сразу — одно — двоим? Это я о записи Кузмина.

Но — одновременно пишу Лулу чтобы пригласила <<поверх строки: до этого давно хотела встретить у <пропуск слова> которую я просила пригласить>> Вас к себе каким-нибудь вечером[169], когда я буду — с совершенно определенной целью: хочу прочесть Вам одну свою французскую вещь (небольшую, не <нрзб> и живую, сама боюсь авторской прозы!) Тогда же условимся насчет отдельной встречи — если Вы ее хотите.

Пока же — до свидания у Лулу. И — давайте дружить?

Печ. впервые. Письмо (черновик) хранится в РГАЛИ (ф. 1190, оп. 3, ед. хр. 23, л. 93 94 об.). (Небольшой отрывок в кн.: Полякова С. Закатные оны дни. 1983. С. 125).

33-33. С.Н. Андрониковой-Гальперн

Clamart (Seine)

10, Rue Lazare Carnot

15-го мая 1933 г.

                         Дорогая Саломея,

Простите за напоминание, но если у Вас продались какие-нибудь билеты на мой вечер[170], было бы чудно, если бы Вы мне сейчас прислали на мое нынешнее полное обмеление.

Как-то встретила Мочульского[171], он тоже Вас не видел — уже год.

Обнимаю Вас и думаю всегда с нежностью.

                                        МЦ.

Вера Сувчинская выходит замуж за молодого (очень молодого) англичанина[172] и едет в Россию. Жених уже там и уже познакомился с Мирским, который на днях отбыл в Туркмению[173].

Впервые — СС-7. С. 156. Печ. по СС-7.

34-33. В.В. Рудневу

Clamart (Seine)

10, Rue Lazare Carnot

19-го мая 1933 г.

                         Милый Вадим Викторович,

Мое отношение к Максимилиану Волошину Вам известно из моей рукописи.

Мое отношение к изъятию из моей рукописи самого ценного: Макса в Революцию, его конца и всего конца, Вам известно из моего устранения от всякого соучастия.

Причины, заставившие меня моей рукописи не взять обратно, Вам не могут не быть известны[174].

И, наконец, моя оценка письма Маргариты Сабашниковой для Вас несомненна[175].

Чего же вы от меня хотите — и ждете??

_____

А насчет «экстренных мер» — автор человек бесправный и (внешне) не может, особенно в наши дни.

Прилагаю письмо М<аргариты> В<асильевны> Сабашниковой.

Всего доброго

                                        Марина Цветаева

Впервые — Новый журнал. 1978. С. 191–192. СС.-7. С 443-444. Печ. по кн.: Надеюсь — сговоримся легко. С. 19.

34а-33. В.В. Рудневу

Не ответила сразу потому, что была больна.

Давайте точно и коротко.

Мое отношение к поведению[176] Современных Записок <поверх строки: поступку> относительно моей рукописи для Вас