Василий Соколов - Избавление

Да ничего хорошего в королевском дворце Наталья и не видит. Дьявольская стихия войны покорежила металлические решетки, лестничные клетки, повалила стены, опрокинула здания... Подняла взрывной силой. Подняла кверху и оттуда сбросила все вниз, на землю. Настоящая гибель Помпеи. Пожалуй, и похлеще, пострашнее...

Узнает Наталья, что во время осады в подземных помещениях дворца был размещен госпиталь. Да вон там, напротив лаза, табличка Красного Креста. В сопровождении солдат Наталья подходит, но лезть в подземелье не решается: боязно, мало ли чумных и среди пораненных... На ее оклик трое венгерских медиков в белых халатах - один мужчина и две женщины - вылезли из лаза, и одна, пожилая, представила всех, отрекомендовалась сама, заверяя, что она и ее коллеги не делали вреда русским, что оказались в подземелье потому, что надо помочь раненым, не получающим ухода.

- Госпожа... Идем... Идем! - обратилась пожилая, умевшая изъясняться по-русски, и увлекла Наталью вниз.

Путь им подсвечивал мужчина огромным и длинным фонарем, как карбидная шахтерская лампа. У него подергивалась щека от беспрерывного тика.

- Вот сюда... Вот ниже... Госпожа... - поддерживая Наталью за руку, говорила венгерка-врач. - Семь ярусов. В самом нижнем трупы... Много трупов... Повыше тяжелораненые, неходячие... А иные!.. - она не договорила, кто были иные, Наталья и без слов поняла: эти: иные просто укрылись в последний час осады.

Наталья оторопела.

- Госпожа, не бойтесь... Никто не посмеетстрелять.

Нет, Наталья не боялась стрельбы и не дрожала за свою жизнь. Из подземелья на нее дохнуло, как из мертвецкой, спертым, застойным воздухом. И этот как будто стоялый запах отдавал, шибал в нос, в рот трупным гниением и терпкими лекарствами, карболкой, что ли... Затошнило. Наталья еле выбралась на поверхность, сразу чувствуя, как же свежо на просторе.

Она велела врачам, чтобы они выносили и выводили оттуда всех, кто еще жив.

Но врачи не сдвинулись с места. Похоже, они страшились, что вот сейчас русская госпожа врач уйдет, и все для их подопечных рухнет. Последняя нитка оборвется, последняя крохотная надежда на жизнь.

- Мы не можем их оставить, нет, - взмолилась пожилая. - И вы не уходите. Помогите.

- Я за тем и пришла, чтобы помочь, - через силу заставила себя улыбнуться Наталья. - Выносите же их из этого ада!..

- Разумеем, госпожа. Ад. Ад учинили себе, - говорила пожилая и спохватилась, юркнула в лаз, кому-то покричала; звук голоса ее, натыкаясь на устойчиво спертый воздух, возвращался наружу обрывками. - Момент, момент! - уже выйдя оттуда, сказала врач.

Поднимались наверх изможденные, с белыми, как пергамент, лицами, ходячие. Глотнув воздух, тут же хватались руками за что-то невидимое, за сам воздух, точно пытаясь опереться, и падали. Выносили на носилках - эти смотрели вокруг безжизненно-смиренными и ничего не смыслящими глазами. Выносили раненых, укрытых некогда белыми, но теперь грязно-ржавыми простынями, перевязанных заскорузлыми и засохшими бинтами. Один лежал, весь до подбородка укутанный рядном, и от туловища рядно опадало - у этого, по-видимому, не было ног. Другой, без обеих рук только шевелил высунутыми из покрывала кроваво-синими культяпками... Четвертый... Пятый... Да полноте! Надо ли страдания выставлять напоказ? Даже вчерашних врагов. Теперь они раненые, дергающиеся в своих мучениях и проклинающие все на свете...

Подкатывает грузовик, сваливает ящики с продуктами. И Наталья берется раздавать съестное: печенье, сгущенное молоко в банках и консервы мясные, фруктовые, овощные, особенно много консервированной свеклы и брюквы. Раздает и все время напоминает:

- Не давайте сразу помногу. С голодом шутки плохи.

Врачи-венгры кивают головами, жадно подхватывая банки.

- По капельке, понемножку давайте. Надо постепенно отойти от голода, - внушает Наталья и раздает, раздает...

Знает она, что и консервы, и сгущенное молоко, и хлеб-сухари пойдут всем, кто лежал и еще лежит там, в подземелье, - и солдатам-венграм, насильно заставленным держать оружие, и заядлым нацистам, носившим на рукавах повязки со свастикой. "Для самих себя уготовили... скрестили... невольно злорадно усмехнулась Наталья. - Да побери их, пускай и они едят, поправляются, потом, может, опомнятся, поймут, что они натворили на земле", - внушает она сама себе. Гуманность превыше всего. Для нее медика, женщины.

Знает она и то, что многие останутся лежать там, в подземелье, ставшем для них огромным кладбищем. Навсегда. А многих извлекут, вынесут, вернут к жизни, только калеками.

Сколько же крови, сколько слез и невыплаканного горя и сколько искалеченных жизней!..

Наталья медленно и словно потерянно глядит на развалины. Прилетели откуда-то голуби. Сели поблизости. Ищут, поддевая клювом пепел, ищут бусинками глаз, что бы склевать. "Тоже голодные", - думает Наталья и бросает им крошки хлеба.

Голуби не прочь подобрать, но смотрят осторожно, вонзаясь одним глазом в небо, и тихо подходят. Клюют. Потом один, красавец с мохнатыми ногами, с рыжим хохолком, подходит к другому и начинает клювом перебирать перышки у него на голове и затем воркует, топырит крылья, упруго чиркая пером о землю, и пятится назад. Его напарница - белая, растрепанная приседает...

Наталье больно смотреть на голубей, думать об искалеченных жизнях, о чужом счастье... о своей разбитой личной жизни...

Не удалась у нее жизнь. Испоганена. Исковеркана. Наталья никого теперь не винила - ни Алексея, ни себя...

Разлад получился у нее и с хирургом - просто не подошли друг другу. А заставить себя жить по принуждению одного разума, вопреки влечению сердца Наталья не могла. Вряд ли это принесет счастье. Скорее, несчастье, терзание обоим...

Воистину свои раны больнее, и все же... Все же надо обследовать раненых, назначить лекарства, потребовать соблюдать строжайший режим питания, помогать и помогать другим...

Только потом, спустя несколько дней, уже в первых числах апреля, когда уйдут войска из Будапешта, уйдут на Вену, вслед за войсками уйдет и Наталья. И будет ласкать ей взор весеннее солнце, и еще молодая, светло-зеленая трава, и клейкие листья на деревьях. "Сирень цветет!" вдруг воскликнет Наталья и почти на ходу спрыгнет с подножки санитарной машины, подбежит к кусту, сорвет ветку, понюхает листок с раскрытым бутоном, горечью обдаст рот. И, как человек чувствительный, вспомнит она, быть может, тех голубей на развалинах Будапешта. Вспомнит и загрустит...

Наталье неведомо, что ей делать, какой путь избрать в жизни. Ее обвевали, ласкали потоки сиреневого ветра, и смутные надежды на то, что счастье еще возможно, давали ей силы верить во что-то светлое, чистое и звали идти неторной дорогой.