Анри Труайя - Лев Толстой

По возвращении Толстого ожидала новая неприятность: в его отсутствие молодой бык насмерть забодал одного из яснополянских пастухов. Допросить хозяина об обстоятельствах происшедшего и о его общественном положении прибыл молодой человек, судебный следователь, с которым Лев Николаевич держал себя свысока. Тогда гость осмелился спросить, действительно ли тот законный сын своих родителей, и дал подписать бумагу, в которой писатель обещал не покидать Ясной Поляны до окончания расследования. Если верить молодому человеку, в смерти крестьянина виноват был хозяин, а не бычок, и прокурор в течение недели должен был отменить или оставить в силе обвинение. Толстой потерял голову. Неделя! Все знают, что неделя эта может затянуться на месяцы и годы! Годы, в течение которых он, граф Толстой, будет под надзором в своем имении, если только его не вынудят еще и предстать перед судом. Он уже видел себя лежащим в рубище на соломенной тюремной подстилке. Судебная ошибка. Скандал. Преступление против человечности. В ярости совершенно забыл о погибшем: если кто и пострадал в этой истории, то только он, Лев Толстой. По обыкновению, первой, кому он пожаловался, была приближенная ко двору Александрин Толстая.

«С седой бородой, 6-ю детьми, с сознанием полезной трудовой жизни, с твердой уверенностью, что я не могу быть виновным, с презрением, которого я не могу не иметь к судам новым, сколько я их видел, с одним желанием, чтобы меня оставили в покое, как я всех оставляю в покое, невыносимо жить в России, с страхом, что каждый мальчик, которому лицо мое не понравится, может заставить меня сидеть на лавке перед судом, а потом в остроге… Всю эту историю вы прочтете в печати. Я умру от злости, если не изолью ее, и пусть меня судят за то еще, что я высказал правду… Если я не умру от злости и тоски в остроге, куда они, вероятно, посадят меня (я убедился, что они ненавидят меня), я решился переехать в Англию навсегда или до того времени, пока свобода и достоинство каждого человека не будет у нас обеспечено. Жена смотрит на это с удовольствием – она любит английское, для детей это будет полезно, средств у меня достанет (я наберу, продав все, тысяч 200)».[442]

И он со всей серьезностью развивает свой проект: поселиться сначала около Лондона, потом «выбрать красивое и здоровое местечко около моря, где были бы хорошие школы, и купить дом и земли». Но для того, чтобы «жизнь в Англии была приятна, нужны знакомства с хорошими аристократическими семействами». И в этом-то он и просит Александрин помочь ему. «Если у вас нет таких знакомых, вы, верно, сделаете это через ваших друзей. Два, три письма, которые открыли бы нам двери хорошего английского круга. Это необходимо для детей, которым придется там вырасти».[443]

Наконец, вероятно, желая задобрить набожную Александрин, пишет, что читает «Отче наш» и 37 псалмов, и на минуту, особенно «Отче наш», успокаивает его, а потом он вновь кипит и ни о чем думать и ничего делать не может. Зная характер племянника, Толстая не приняла всерьез его положения. Впрочем, у нее и не было времени вмешаться, четыре дня спустя Лев сообщил, что все уладилось: он получил письмо от председателя суда, в котором тот признал все свершившееся ошибкой и попросил извинений.

Порядок вещей был восстановлен, и Россия уже не казалась столь непригодной для жизни. «Простите меня, если я вас встревожил; но я не виноват; я измучился в этот месяц, как никогда в жизни, и с мужским эгоизмом хотел, чтобы все хоть немного помучились со мною».[444] Через несколько месяцев другой пастух вновь был смертельно ранен быком. На этот раз Толстой сам ухаживал за пострадавшим в течение трех дней, но тот скончался, и хозяин признался, что чувствует на себе вину за его гибель.

Уладив неприятное дело, Лев Николаевич снова вернулся к «Азбуке» и своей школе. Поначалу Соня тоже заинтересовалась преподаванием, тем более что когда-то сдала «экзамены на учительницу». И сама учила детей – Льва, Илью и Таню. Иностранными языками с ними занимались англичанка Мисс Ханна и мадам Рэй из Бельгии. Толстой оставил за собой арифметику и греческий. Но если с крестьянскими детьми был образцом мягкости и терпения, то с родными становился требовательным, раздражительным и несправедливым. То, что можно было простить необразованным детям, которым уготовано жить во мраке, нельзя – потомкам графа Толстого.

Соня страдала от такой позиции, но особенно беспокоило, что муж, увлеченный педагогикой, совершенно забросил литературу. Поначалу ее трогал интерес, с которым он учил ребятишек, но, видя, что автор «Войны и мира» проводит дни, погрузившись в алфавит, грамматику и четыре арифметических действия, теряла последнюю надежду. В письме брату жаловалась, что Левочка тратит свои силы не на то, что эффект от его деятельности будет минимальным и лучше ему было бы вернуться к писательству. И если бы еще его оставили в покое издатели – так нет же, со всех сторон шли заманчивые предложения: 10 000 аванса и 500 рублей за лист нового романа. Целое состояние! Он оставался глух. Жена делилась с сестрой, что сожалеет, конечно же, не о деньгах, но о его творчестве, которое так любит и так высоко ценит, что «Азбука», арифметика и грамматика вызывают такую неприязнь, что она не в силах делать вид, будто они ее интересуют, что в жизни ей стало не хватать очень важного – работы мужа, которую она так любила и которая внушала такое уважение, что чувствует себя настоящей женой писателя, настолько близко к сердцу принимает его труд.

Соня тем больше настаивала на своей роли супруги писателя, что полагала, будто роль просто жены ей не удалась. После периода, когда Толстой говорил о ней, как об идеальной спутнице, способной удовлетворить и его плоть, и его душу, вдруг обнаружил, что она ему чужая и никакое их слияние невозможно. У обоих были сильные характеры, и оба чувствовали себя одинокими и непонятыми. Занятый своими делами и заботами, Лев Николаевич отказывался думать, что Соня могла «потеряться». Она была для него плодовитой матерью, секретарем, экономкой, хозяйкой, он любил ее из привычки, нуждался в ней, так как выбрал ее на определенную роль, и… не замечал. А ведь ей не было еще и тридцати. Но многочисленные роды не прошли бесследно. Из года в год записывает она в дневнике, что вновь беременна, что боится очередной беременности и устала видеть себя в положении. Что знала она в жизни, кроме домашнего хозяйства и череды детей? И, запершись в кабинете, со слезами на глазах поверяла Соня бумаге, что нуждается в веселье, пустой болтовне, элегантности, что ей хочется нравиться, чтобы вокруг говорили о ее красоте и чтобы Лева тоже замечал это, чтобы отрывался иногда от своих занятий и погружался вместе с ней в эту жизнь, доступную простым смертным.