Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

и отчаяния состояла в том, что вторжение в Афганистан похоронило сближение с Западом, ключевой момент повестки просвещенных аппаратчиков, их главный «кетман»[983]. Некоторые из них запоздало выражали сомнения в этой акции в своих записках руководству. Георгий Арбатов пошел дальше. В июне 1980 года во время встречи со своим бывшим шефом Андроповым он пытался убедить его в необходимости вывода советских войск из Афганистана. В атмосфере конформизма, карьеризма и цинизма это был мужественный шаг. Андропов проинформировал членов Политбюро о мнении Арбатова, подчеркнув: «Таково настроение интеллигенции»[984]. В устах главы КГБ такая фраза звучала странно и двусмысленно – как признание того, что в государственных структурах СССР и в самом деле существует автономное общественное мнение.

Подавленное настроение не изменили проходившие в Москве в июле 1980 года Олимпийские игры. Они планировались как часть мероприятий разрядки и повышения престижа СССР. Но после Афганистана США, их союзники и арабские страны бойкотировали московские Игры. КГБ сделал все, чтобы контакты советских людей с иностранцами оставались под контролем. В Москве не было и не могло возникнуть ничего, подобного спонтанному массовому энтузиазму и катарсису, испытанному москвичами во время Всемирного фестиваля молодежи в 1957 году. Люди горько шутили, что Олимпийские игры стали заменой коммунизма, строительство которого к 1980 году было обещано Хрущевым в программе партии. Ощущение потери ориентиров и надежд на лучшее будущее подчеркнула болезненная утрата в самый разгар Игр. 25 июля 1980 года, прожив лишь сорок два года, умер Владимир Высоцкий. Эта смерть венчала длинную череду уходов брежневского времени. Из жизни ушли все наставники «детей Живаго» и многие из их духовных родителей: Анна Ахматова, Константин Паустовский, Корней Чуковский, Александр Твардовский. Бывший литературный критик «Нового мира» Владимир Лакшин с горечью записал в дневнике: «Поколение людей, воплощавших в себе живую связь со старой культурой и с традициями девятнадцатого века, уходит со сцены. Остаются лишь бессмысленные клоуны. Пугающая мысль»[985]. В метафорическом смысле жертвой безвременья стал поэт Борис Слуцкий. Его суровая поэзия больше не вдохновляла молодое поколение читателей. Смерть от рака его любимой жены в 1977 году стала страшным ударом, сломившим его сильный дух. Слуцкий излил боль потери в творчестве и ушел в депрессию. Больше он не писал до своей смерти в 1986 году[986]. Тот левый авангард, в котором Слуцкий рассчитывал играть роль комиссара, уже давно сошел с исторической сцены.

Похороны Высоцкого объединили московскую интеллигенцию и народ в общем излиянии горя. Это был поистине национальный траур. Очередь из людей, хотевших отдать последний долг поэту, тело которого лежало в здании Театра на Таганке, растянулась на пять километров. В сопровождении тысяч милиционеров, привезенных со всех городов страны в Москву по случаю Олимпиады, процессия с гробом проследовала по Садовому кольцу к Ваганьковскому кладбищу[987]. Это была самая большая несанкционированная властями манифестация за все годы брежневского правления, и прошла она мирно, с достоинством.

Прошло двадцать лет с того дня, когда хоронили Бориса Пастернака, на кладбище к его могиле пришли пятьсот человек. В прощании с Высоцким приняли участие сотни тысяч, неравнодушных было десятки миллионов. В 1960 году еще казалось, что будущее принадлежит молодой интеллигенции. В 1980-м мечта эта угасла вместе с советским революционным проектом. И никто не мог тогда предположить, что через какие-то пять лет мертвящему застою в стране придет конец, а еще три года спустя московские улицы и площади станут аренами для многотысячных митингов и демонстраций, вдохновленных и возглавленных учеными, писателями, журналистами и художниками из интеллигенции шестидесятых годов.

Эпилог. Конец интеллигенции

Я один, все тонет в фарисействе.

Жизнь прожить – не поле перейти.

Борис Пастернак. Гамлет. 1946

Кмарту 1985 года престарелые кремлевские лидеры, выдвиженцы Сталина, один за другим ушли из жизни. Генеральным секретарем партии был избран 54-летний Михаил Горбачев. Литературный критик «Нового мира» Игорь Дедков написал в дневнике: «К власти пришел человек нашего поколения. Начался новый цикл российских иллюзий»[988]. Вскоре новый лидер сказал, что «нужно меньше пустословия» и «больше социализма», начал клеймить «годы застоя» и, наконец, заговорил о необходимости «перестройки». Горбачев и его жена Раиса принадлежали к поколению послевоенных московских студентов. После окончания МГУ в 1955 году, в первые годы «оттепели», они не смогли остаться в Москве и уехали работать на родину Горбачева в Ставропольский край. Как и многие их сверстники, молодые Горбачевы жаждали приобщения к высокой культуре, с восхищением и почтением относились к писателям и интеллектуалам. В студенческие годы, живя в университетском общежитии на Стромынке, они все свободное время посвящали театрам, музеям, поэтическим чтениям. Свои привычки они сохранили и в провинции. Горбачев был единственным из молодого поколения областных комсомольских, а затем и партийных лидеров, кто регулярно читал книги по философии, социологии и истории, а также штудировал ранние работы Ленина. Летом 1967 года в Ставрополь приехал навестить старого друга его университетский сокурсник и сосед по общежитской комнате Зденек Млынарж, возглавлявший тогда один из отделов ЦК Компартии Чехословакии. И Млынарж, и Горбачев были убеждены в необходимости поиска более человечной модели социализма. Через несколько месяцев Млынарж стал одним из идеологов Пражской весны, а после ее поражения оказался в оппозиции и в 1977 году был вынужден эмигрировать на Запад.

Горбачев внешне никогда не демонстрировал симпатий к партийным реформаторам; он продолжал подниматься по ступеням партийной карьеры. При этом Михаилу и Раисе удалось избежать цинизма, характерного для многих в их поколении партийных функционеров, ставших беспринципными карьеристами. Более того, Горбачева не затронули разочарование и раздоры, оказавшие столь глубокое воздействие на остававшихся в Москве его товарищей по университету, бывших студентов-идеалистов. В 1985 году Горбачевы продолжали верить в идеи, которые исповедовали в Москве в годы их молодости. Они не изменили своей вере в марксизм-ленинизм и не ушли в культурную эмиграцию. Их надежды на «лучший социализм» чудесным образом уцелели в семидесятые годы, быть может, благодаря ставропольской глуши. Они продолжали самообразование: читали и обсуждали труды Жан-Поля Сартра, Мартина Хайдеггера и Герберта Маркузе; прочли «Историю Советского Союза», написанную итальянским коммунистом Джузеппе Боффа, работы Пальмиро Тольятти, книги Антонио Грамши, западных политиков-социалистов Вилли Брандта и Франсуа Миттерана. Выходцы из русско-украинского крестьянства, Горбачевы зачитывались романами писателей-деревенщиков, но отвергали антисемитизм русских националистов, считая его постыдным предательством интернациональных идеалов их юности. Им был интересен мир за пределами СССР. Туристами они объездили Западную Европу, и увиденное, наряду с прочитанным, заставляло их