Даниель Циммерман - Александр Дюма Великий. Книга 1

Первый номер «La Presse» датируется 1 июля 1836 года. Уже на следующий день Александр рассуждает в газете «Об аристократической трагедии, буржуазной комедии и народной драме». Не следует вводить читателя в заблуждение: на сей раз Александр не выступает основоположником новых теорий, особенно тех, что противопоставляют буржуазную литературу пролетарской, скорее наоборот. Показав, что Расин и Корнель — выразители абсолютной монархии в театре, Александр ведет начало появления народа на французской сцене с «Фигаро» Бомарше. С приходом Революции народ осознает силу своей власти. «Ибо он добивается законов не только защищающих, но и агрессивных; ибо он знает, что перевеса в три голоса ему достаточно, чтобы пало правительство, а трех солнечных дней — чтобы пала династия». Возврат к прежнему порядку при Реставрации его обескураживает, он уходит из театров, пока не вовлечет его в свою бездну романтическая революция. Но только «поставленная цель остается далеко позади: народ требовал, чтобы его пустили в театр, а ему позволили театр завоевать; вместо того чтобы предоставить ему разумную долю участия в действии, все вершилось произвольно им одним. <…> Стремились к достижению свободы, а пришли к распущенности». Следовательно, «народу и драме в 1836 году для упрочения их могущества остается осмелиться сделать лишь одно: как можно меньше осмеливаться».

И вот вам победитель литературного Вальми, превратившийся не в предателя, наподобие Дюмурье, но в маршала Империи, вроде Келлермана. И это обуржуазивание театра вписывается в долгосрочную стратегию. Возвращение успеха после «Кина», позиция влиятельного критика в «La Presse» — необходимые предварительные этапы, прежде чем он вместе с Гюго сможет создать второй Французский театр, насущную необходимость которого Александр провозгласит 25 сентября. «Умерла ли трагедия вместе с Тальма?» — спросит он в декабре, намереваясь ее воскресить, ведь не просто так почтительно пообещал он Папе «Калигулу».

Умеренность позиции еще и потому, что, если хочешь получить субсидируемый властями театр, не следует эти власти отпугивать. Он на правильном пути. Если ему по-прежнему не удается добиться расположения короля-груши, благосклонность королевы Марии-Амалии не заставляет себя ждать. По приезде из Италии в начале года он дарит ей рисунок Жадена, представляющий часовню в Палермо, где был крещен Фердинанд. Как это мило, и Александр становится вдвойне желанным гостем. Мария-Амалия вздыхает, по секрету, ее старший сын внушает ей опасения. С момента его возвращения из Алжира она не узнает своего санитарного репатрианта. Он, всегда такой разумный, такой аккуратный, Александр поддакивает, теперь пустился во все тяжкие, достаточно на лицо посмотреть, на глаза в пол-лица, если так дальше пойдет, он вконец подорвет свое здоровье. Александр разделяет сей пессимистический настрой. И хуже всего то, что прежде такой послушный, теперь он совершенно не слушает мамочку и даже отца! Александр потрясен. Мария-Амалия умоляет его вмешаться, он ведь лучший друг Фердинанда и имеет на него влияние, единственный, кого послушается наследник престола. И Александр обещает невозможное. Небольшой заговор с хирургом Фердинанда Паскье, достаточно будет припугнуть недостойного молодого человека туберкулезом. Александр берет на себе сообщение этой страшной новости. Содержание его письма нам неизвестно, но Фердинанд его советам последовал, отправившись путешествовать в Германию подальше от папочки и мамочки.

Весьма серьезное происшествие на какой-то момент нарушает новое восхождение Александра к успеху. В высшей степени современные хищнические методы Жирардена вступают в противоречие с кодексом чести журналистов старой школы, наблюдающих внезапный отток своих подписчиков и снижение розничной продажи своих газет. «Le National» Карреля — не последняя, кто упрекнет в этом «La Presse». За сим последует дуэль на пистолетах. Жирарден ранен, Каррель — смертельно. До конца верный своим убеждениям, он наотрез откажется от священника и потребует гражданских похорон. Огромная толпа идет за его гробом. Александр — с низко опущенной головой. Как совместить проявление солидарности с главой умеренных республиканцев и сохранение своего места критика в «La Presse»? Со смертью в душе он умокнул перо в чернильницу и сочинил свой следующий фельетон, и тот, у кого всегда чистая совесть, подсказал ему первые слова.

Ида царит хозяйкой на улице Блё. Конечно, она — собственница и ревнивица, мучает Александра, чтобы он устроил ей ангажемент в Комеди-Франсез, но зато она взяла на себя заботу о двоих детях и умеет принимать гостей. Среди последних постоянно бывает Жерар де Нерваль, которому Александр присвоил прекрасное звание «человек сказок». Скорее всего своими странными историями Нерваль привлек к себе маленькую Мари, девочку, не слишком избалованную от природы; не зная никаких близких, кроме кормилиц, она сразу же привязалась к толстой Иде с ее внешностью доброй матушки. Зато с младшим Дюма, упрямым, золотушным, у нее отношения самые скверные. Чтобы утешить сына, Александр страшно его балует и тайком удирает повидаться с Виржинией Бурбье, возвратившейся из Санкт-Петербурга. Снова изнуряющие сцены с Идой и посланный в утешение Александру 18 сентября карцер на две недели, за то, что он постоянно пропускал дежурства в гвардии.

В тюрьме он начинает писать «Мои невзгоды в Национальной гвардии». Страшно смешно он рассказывает о всех своих расходах на различные виды гвардейской формы — конника, простого артиллериста, капитана, лейтенанта. Попутно отдает дань уважения Бастиду и Кавеньяку, принявшим его в четвертой батарее, «как братья; поэтому и к ним сохранил я братскую привязанность», как бы в уплату за свое отступничество от республиканцев. Июньские мятежи 1832 года он представляет здесь в версии, более соответствующей действительности. Приступы послехолерных осложнений, мучительная лихорадка, остаются и страшный голод, и то самое рыбное блюдо матлот, гремят выстрелы, будучи офицером, он спешит в свой корпус, в него стреляет Грий де Бёзлен, он укрывается в театре «Порт Сен-Мартен», «десять минут спустя я вышел через черный ход и отправился к г-ну Лаффиту».

Параллельно он продолжает выяснять отношения со своими собратьями критиками. «Один, скорее продажный, чем злобный, взял за правило не испытывать ни дружбы, ни ненависти; его хвалы и поношения тщательно пронумерованы: на всех висят этикетки», это про Шарля Мориса. «Другой, напротив, скорее злобный, чем продажный: он желчен по причине озлобленной немощи, экстравертного гнева, прогорклой ненависти; он хотел быть литератором, но смог стать лишь бумагомарателем», здесь мы узнаем Гюстава Планша. «Третий не продажен и не зол, он капризен, и не спонтанно, не будем заблуждаться на этот счет, а по расчету. <…> Лишенный истинного воображения, он придумал себе формальное; видя, что мысль от него ускользает, он поспешает за ней со стилем», и тут, вне всякого сомнения, речь идет о Жюле Жанене.