Воспоминания - Анна Александровна Вырубова

невозможно. Мама готова отдать свою жизнь за сохранение трона для Папы и Маленького. А те пойдут на все, чтобы возвести на трон другого царя, который разделит с ними власть.

Это не так просто. И Папа должен ответить на прямой вопрос, с кем же он: с Мамой или с Думой?

Папа ответил мне письмом, полным отчаяния. И такой печали, что мне от души стало его жаль.

Что я могу сказать Маме? Чем ее успокоить? Она едет в Ставку[336]. Там, когда они вместе, обоим легче. Он успокоится, попадет под ее влияние и сделает все, что она потребует (вернее – попросит: она никогда ничего не требует от Папы, она просит, но так, что он знает: отказ равняется обиде. А он никогда не обидит Маму).

* * *

Отец говорит:

– Все погибло! Все погибло! Власть уже бессильна что-либо предупредить или предотвратить. Единственно, что остается, – это попробовать сохранить двор. Сохранить Папу, Маму, детей. Как это сделать?

Он полагает, что самая трудная задача – это убедить Папу в том, что момент очень опасный. Что каждый лишний час приближает его к катастрофе. Ставит под удары революции…

Я пробую говорить отцу, что этот бунт (если таковой будет) можно победить. Что на стороне Папы армия.

Отец с ужасом отвечает:

– Нет у нас армии!.. Нет!.. Есть одно бунтовское гнездо, раскиданное по всей несчастной России.

На все мои уверения, что все это не так страшно, как ему кажется, он отвечает:

– Вы ослепли! Все ослепли!.. Или под гипнозом! Вы не знаете того, что знает и видит каждый уличный мальчишка!

* * *

– Вот, – сказал мне старец, – был у меня кн. Юсупов[337]. Жена[338] у него красавица писаная. Да уж очень чванливая. Ее очень обожает Гневная. Так вот она все в Крыму греется. Теперь приехала и повидать меня хочет. Князь у меня был. «Жена, – говорит, – много про тебя наслышана, повидать тебя захотела». Звал к себе… А мне ее любопытно поглядеть: уж очень брыкливая! Ну а еще про Гневную расспросить охота… уж очень она ее любит!

Не знаю почему, но такая у меня горечь на душе. Хотелось сказать старцу: «Не езди, Бог с ними! Если она друг Гневной – значит, наш враг».

А старец точно понял мою мысль и сказал:

– Ты, Аннушка, не думай чего… Ведь тоже она женщина, а всякой женщине поглядеть охота на того, про кого все шумом шумят. Вот!.. А что она подруга Гневной – так что? И не подруги ведь, а так, любятся. Так это что же!.. Сегодня Гневной верит, ее любит, а завтра в меня поверит, меня полюбит.

Больше ничего не стал говорить. Не любит он говорить о тех, кем интересуется.

Вечером старец телеграфировал Папе в Ставку:

«Папа дорогой мой. Пути Господни неисповедимы. Близок час суда праведного. Умягчи свое сердце, чтобы был на земле мир, и будет воля Господня. Молюсь о тебе и о мире. Григорий».

Мама говорит – каждое слово старца там, в Ставке, для Папы – как перст Божий.

* * *

Такая тоска. Места себе не нахожу!

Мама телеграфировала Папе[339]. Ждем ответа. Мама все еще на что-то надеется. А у меня – пусто, теряю силы… Господи, спаси и помилуй! Господи, не дай свершиться греху великому! Господи, сохрани его для нас, для России, для святой церкви!.. Господи!..

Только что была в. кн. Мария Павловна; говорит, что Ирэн[340] приехала или приезжает. Я не совсем поняла. Но важно одно, что у них вчера был Побирушка и определенно уверяет, что он жив. Может, где больной, но жив. И главное – дескать, гр. Ф.Ф.Юсупов, муж Ирэн, ничего не знает.

У меня такой сумбур в голове, что как-то не соображаю. Вижу, что она искренно верит в то, о чем говорит. Ну а мне кажется, что все это только для того, чтобы отвлечь наше внимание.

Приезжал отец. Сказал определенно:

– Убит. Очевидно, при участии в. кн. Дмитрия Павловича… Ну и мужа Ирэн… Но еще не доказано. Тело не найдено…

Тело!.. О Боже – тело!

Потом отец стал говорить о том, что мне надо подумать о себе. Какая чушь! Разве те, что убили, не знают, что я без него – мертвое тело?.. Никому не нужное. Балласт.

Отец говорит – если все подтвердится (а он в том уверен), то надо принять меры к тому, чтобы мне переселиться.

Куда? Зачем?

Мама говорит, что я должна переселиться во дворец. А мне как-то все равно. Я знаю, что без него я для врагов неопасна. Кому я нужна, если самой себе опостылела?

Какое-то безумие.

Великая княжна Татьяна Николаевна говорит:

– Если это правда, то это слишком большое несчастье для Мамы. Она не может справиться и с горем, и с тем грузом, который взвалила на свои плечи в надежде, что он ей поможет. И еще страшнее становится, так как они все считали, что помехой служат старец и Мама. Это очень страшно…

А вот слова великой княжны Ольги Николаевны:

– Большая потеря… Большое горе… Но лучше перестрадать, чем всегда и отовсюду чувствовать уколы.

Мама окаменела. В ее глазах такая тоска. Но она еще верит в то, что он вернется. А я не верю.

Ужас! Ужас! Ужас!

* * *

Все так дико, так нелепо. Слухи, слухи, слухи. Голова трещит от слухов… А город кипит, точно котел со смолой. Голодные бунты. Забастовки. Открытые выпады против трона. Куда, куда мы идем? Государственная дума требует смену министров; но поможет ли это? Кто и чем заставит их всех молчать? А самое страшное – это голод.

Голод создает не только бунты, но и все может уничтожить.

И действительно, если вдуматься, то видишь, что эти голодные должны на все пойти. Потому что им терять нечего. Будут молчать – умрут от холода и голода. Будут кричать – тоже, может быть, умрут, а может – вырвут для себя кусок… Да, что-то назревает в городе, а может – и во всей стране. Так страшно, не знаешь, чего и ждать.

Мама еще верит в то, что если принять строгие меры, то порядок будет восстановлен…

Примечания

1

После развода она вновь cтала носить свою девичью фамилию. (Здесь и далее – примечания 1-го издания.)

2

Скалистые острова, разделенные узкими проливами.