Игорь Русый - Время надежд (Книга 1)

- Дура ты, Симка. Ох, дура! - возмутилась Полина. - Я б его...

- Нет, - Симочка прижала ладони к щекам, - нет.

Он догадался лотом, что разругалась нарочно. Зашел ко мне, и такие у него глаза были виноватые... я неделю плакала. А потом узнала, что им негде жить. Комнату отдала.

- Юродивая ты! - заключила Полина. - И комнату отдала? Надо же...

Симочка не ответила. Она смотрела на огонь коптилки с тихой, грустной улыбкой. Марго натянула шинель на голову. Она думала о таинстве женщины.

Здесь, в траншее, стоило появиться любой из них, даже некрасивой Полине, как усталые бойцы сразу как-то оживлялись, находили задорный тон, старались услужить хоть в мелочи. И в глазах не было похоти, а какое-то удивление, словно вдруг обнаруживали то, чего не замечали раньше при мирной, благополучной жизни. Может быть, просто искали добрую теплоту, которая инстинктивно противостояла грубости и без которой жизнь делалась холоднее? Часто она замечала на себе взгляды лейтенанта Еськина, изучающие, тоскливые. Но говорил с ней лейтенант всегда сухо, подчеркнуто вежливо и как-то неприязненно. Думала она еще о Сережке Волкове, мысленно говорила ему то, о чем, будь он рядом, никогда бы не сказала и под угрозой смерти.

Снаружи кто-то дернул плащ-палатку, закрывавшую вход.

- Ну, кто там? - испуганно крикнула Полина, заслоняя ватником некрасиво обвисшие под рубахой груДи. - Чего надо?

- Тревога, - сказал приглушенный голос взводного командира Захаркина. По-быстрому собирайсь, ягодки-маслинки.

- Дьявол одноглазый, - ворчала Полина - Лезет еще. Вставайте, девочки!

- Что? - подняла голову Наташа.

- Тревога, - сказала Марго.

- Ой... А я сон видела, будто мы на концерт идем.

Марго, натянув сапоги, вышла из землянки.

Ветер хлестал мокрым снегом. Непогода спаяла землю и небо темно-серой пеленой. В траншее мелькали бесформенные под плащ-палаткой фигуры, слышались недовольные голоса:

- Чего тревожат? Нудьга вон какая идет.

- Говорят, фронт прорван. Из батальона сообщили.

- Да ну? Отоспались, значит...

Вдоль бруствера, хлюпая по глине, шли три человека. На фоне рядов колючей проволоки они казались темными движущимися силуэтами.

- Эй, славяне. Командир где?

- А кто такие?

- Соседи.

К ним, прихрамывая, бежал Еськин в распахнутой телогрейке.

- Что за соседи? Откуда? Извините, товарищ майор. Я командир роты.

- А я командир соседнего батальона. Надо поговорить, лейтенант.

И они отошли в сторону. Двое присели у траншеи на корточки.

- Закурить есть, парень?

- Не курю, - сказала Марго.

- Батюшки! - глаза его на узком лице весело блеснули. - Думал, что солдат... Как же тебя зовут?

- Зовуткой.

- Да тут, ей-богу, цветник, - сказал он, увидев Натэшу, Леночку и Полину, тоже вышедших из землянки. - Глядите, полковник...

Второй боец, в каске, с винтовкой, тихо спросил:

- Из Москвы, девушки?

- Военная тайна, - ответила Леиочка.

- Елки-моталки, - засмеялся первый. - Таинственные незнакомки в окопах и позади Россия. Защитим ее грудью. А?

- Перестаньте, Сазонов, - хмуро бросил второй.

- Он еще не бит, - сказала Наташа.

- Еще как бит! Да я из рода нетонущих, негорящих... Хочешь, на счастье поцелую?

Лишь теперь Марго заметила под его каской бинт.

- Ну-ка, целовальник, мотай отсюда! - сказала Полина. - Знаем вас.

- И с ними дядька Черномор, - веселился боец. - Ай-яй-яй!.. - Он губами изобразил звуки струн гитары, тонко, по-женски, чуть слышно пропел:

Милый мой, на тебя я в обиде:

Ты меня целовал при луне.

А потом.. Кха, гм!

- Дурак, - равнодушно отозвалась Леночка.

Кто-то поодаль засмеялся.

- Веселые соседи у нас.

Низкорослый майор в это время уже громко объяснял Еськину:

- Займем траншеи впереди, левее. И отходить не будем. Такой приказ. Он еще что-то сказал, понизив голос, указывая рукой на высотки, куда двигалась неясной массой колонна пехоты и сливалась там с землей.

- Я надеюсь, лейтенант, - проговорил майор, затем оглянулся и сказал ждавшим его бойцам: - Двинулись.

Они ушли, а Еськин, подозвав сержанта Захаркина, велел установить на фланге противотанковое ружье.

- Танки по лощинке могут зайти, - добавил он.

XX

Все уже поняли, что тревога настоящая и холодное утро с клочьями тумана, цепляющегося за раскисшую пахоту, могло стать последним в чьей-то жизни. Над бруствером стелились махорочные дымки, точно сеем неожиданно захотелось курить И даже те, кто никогда не курил, свернули цигарки.

Шорохи, смутно доносившиеся с высоток, звяканьелопат, короткое приглушенное ржанье артиллерийских лошадей звучали для Марго как тихая, но грозная увертюра к неведомой еще симфонии.

Краснушкин и Родинов несли противотанковое ружье.

- Доброе утро, красавицы, - сказал Родинов - Щеки-то, щечки горят! Легкие сны видели?

- Знать бы, что такое наши сны, - улыбнулся Симочке Краснушкин. - И почему в тяжелую годину у всех бывают они легкими, прекрасными?

- Я и заснуть не успела, Иван Данилович, - проговорила Симочка.

Краснушкин и Родинов были очень разные. Сутулый, длиннолицый архитектор, с мягким взглядом через толстые стекла очков и всегда язвительно вытянутыми губами жесткого рта, как бы оставался и здесь штатским человеком. Коренастый Родинов свою потрепанную, на языке военных интендантов "бывшую в употреблении", солдатскую форму носил с шиком юного художника, а под сдвинутой, точно берет, каской на левом виске серебрился пушок мягких волос. Он и сейчас пристально вглядывался в лица стоящих рядом бойцов, словно искал новые черточки для выражения характеров на своих будущих картинах.

- Эй, деды! - крикнул издали взводный командир Захаркин. - Чего копаетесь? Все по местам!

Родинов и Краснушкин торопливо начали устанавливать свое ружье.

- Знаете, мы тоже полночи спорили, - говорил Родинов, - о любви.

- Нашли дело, - хмыкнула Полина.

Старый художник покачал головой:

- Тысячи книг ведь написаны о любви, а у каждого это по-новому.

- Загадка, - вздохнула Симочка.

- Загадки нет, - проговорила Лена, щелкнув затвором винтовки. Чувствует каждый по-разному, а слово одно.

- Умница, - сказал Родинов. - Язык беден. Язык...

Бездну же слов придумали. А про свое, душевное, мы лишь те знаем, что и тысячу лет назад были. Чему ж удивляться! Если бегут наперегонки, тут не до тонкости ощущений... А Иван Данилович считает чувства необъяснимыми...

- Вы, Павел Алексеевич, и тут реалист, как в живописи, - заметил Краснушкин, обтирая длинные патроны с черными бронебойными головками. - Но зачемто сохранял народ предание, как юноша переплыл реку, полную крокодилов, чтобы увидеть любимую. По всем данным, его могли сожрать. И не сожрали. Реалист подумал бы: какой смысл плыть, если мало надежды?