Чарльз Уильямс - Аденауэр. Отец новой Германии

Интеллект тоже не изменил ему: он мог сконцентрироваться на том, что в данный момент считал важным, и столь же легко стереть из памяти то, что уже было не нужно, — важное качество зрелого ума. В свое время лорд Рэндольф Черчилль назвал Уильяма Гладстона «старцем, который вечно спешит и везде опаздывает». Лорд Аннан перефразировал это высказывание в применении к Аденауэру: «Старец, который не спешит, но везде успевает».

Впрочем, в обстановке первых месяцев 1950 года спешить просто не имело смысла. Нужно было ждать, терпеливо ждать и осторожно пытаться переломить неблагоприятные для него и его партии тенденции общественного мнения. Эти попытки были порой, что называется, на грани фола. В апреле в ходе пропагандистского турне по городам Германии он посетил Берлин, где произнес откровенно националистическую речь, закончив ее призывом спеть всем вместе третью строфу «Песни немцев» фон Фаллерслебена; он прекрасно знал, что третью строфу, запрещенную при Гитлере, мало кто знает, зато все знают строки из первой строфы с пресловутым «Дейчланд, Дейчланд юбер аллее» — «Германия, Германия превыше всего» — и споют именно ее, тем более что публика собралась соответствующая. Так и случилось. Разразился скандал: ведь исполнение этого гимна было официально запрещено оккупационными властями, и об этом Аденауэр тоже прекрасно знал. Вызванный «на ковер» к Верховным комиссарам, он разыграл оскорбленную невинность: ведь он обратился к толпе, чтобы они спели не гимн, который запретили союзники, а третью строфу, которую запретил Гитлер и где речь идет о «единстве, нраве и свободе», — что же тут плохого? Эта аргументация мало кого убедила, и меньше всего комментаторов зарубежной прессы. «Старый неисправимый националист» — это было еще самое мягкое, что говорилось об Аденауэре после описанного инцидента.

С «планом Шумана» тоже не все шло гладко. Когда Моннэ сообщил ему, что англичане скорее всего откажутся в нем участвовать, у Аденауэра ожили старые подозрения насчет того, что французы все-таки имеют в виду захватить лидерство в верховном органе планировавшегося Европейского объединения угля и стали (ЕОУС). Как писал лорд Пакенхэм, когда он посетил Аденауэра в Рендорфе перед своим отъездом на родину, тот «буквально умолял меня использовать все мое влияние, чтобы добиться присоединения Великобритании к “плану Шумана”». Однако в Лондоне Пакенхэму показали меморандум министерства финансов, в котором черном по белому было написано: «Не в наших интересах привязывать себя к трупу».

Поскольку англичане явно хотели остаться в стороне, Аденауэру пришлось лишь уповать на твердость и решительность своих переговорщиков в отстаивании немецких интересов. Но таких надо было еще найти. Шуман и Моннэ советовали Аденауэру, сохраняя за собой общее руководство, послать в Париж специально уполномоченное лицо, которое могло бы целиком и полностью посвятить себя обсуждению конкретных условий создания и функционирования ЕОУС. Аденауэра это устраивало, но кто должен был стать таким уполномоченным?

После того, как Бланкенхорн отказался от предложенной ему миссии, выбор канцлера нал на банкира Абса, с которым он был в дружеских отношениях. Однако выяснилось, что прошлое Абса, который во время войны был управляющим берлинского отделения «Дейче банка», скрывает некие темные пятна и французы не хотят иметь с ним дела. В конечном счете Аденауэр обратился к Вальтеру Хальштейну, профессору права из Франкфурта, который к тому же какое-то время провел в США, читая лекции в Джорджтаунском университете. Хальштейн согласился, и как раз вовремя: 20 июня 1950 года в Париже под председательством Моннэ прошло первое пленарное заседание подготовительного комитета ЕОУС.

Не упускал Аденауэр из виду и тему перевооружения. До середины 1950 года западные державы и слышать ничего не хотели о немецких солдатах; сама мысль, что в центре Европы вновь покажутся немецкие мундиры, казалась им отвратительной. Аденауэр смиренно согласился: хорошо, никаких солдат, но нельзя ли назначить ему советника по вопросам военной безопасности или, еще лучше, коллегию таких советников? Просто чтобы они отслеживали возможные угрозы и давали канцлеру соответствующую информацию, а он на основании ее будет запрашивать союзников насчет того, что они собираются предпринять, чтобы эти угрозы нейтрализовать. Союзники согласились и дали добро на этот план Аденауэра.

В чем они никак не могли прийти к согласию, так это в вопросе о том, кому быть главным советником канцлера в этой деликатной сфере. Американцы предлагали генерала Рейнхарда Гелена, который во время войны руководил военной разведкой на Восточном фронте и сумел создать разветвленную агентурную сеть в странах Восточной Европы. В конце войны он попал в американскую разведку, которая финансировала деятельность его «частной» разведывательной службы с центром в пригороде Мюнхена в обмен на сведения о передвижениях советских войск и прочую информацию такого рода. Однако Аденауэр относился к Гелену с предубеждением; его больше привлекла кандидатура, выдвинутая англичанами, — генерал Герхард фон Шверин, бывший начальник штаба фельдмаршала Роммеля, человек, известный своими антинацистскими взглядами. Помимо прочего, он хорошо владел английским языком. Шверин и стал советником, хотя его пребывание в этой должности продлилось недолго — всего несколько месяцев.

Социал-демократы продолжали свои нападки на саму идею «ремилитаризации» ФРГ, к ним присоединился евангелический пастор Мартин Нимеллер, автор довольно нелицеприятной метафоры о происхождении Федеративной Республики («зачата в Ватикане и рождена в Америке»). Словом, проблема перевооружения, несмотря на все старания Аденауэра, продолжала находиться в подвешенном состоянии. Все изменилось с началом войны в Корее 25 июня 1950 года. Доводы Аденауэра об «угрозе с Востока» приобрели большую убедительность: если северокорейцы смогли захватить южнокорейцев и весь Запад врасплох, то почему Советы не могут сделать то же самое в Германии? Сама эта мысль способна была вызвать самую настоящую панику. Госдепартамент США, ранее по крайней мере внешне демонстрировавший приверженность потсдамской формуле о демилитаризации Германии, в середине августа подготовил записку, в которой содержалась прямая рекомендация создать европейскую армию с участием западногерманского контингента. В ней выражалось согласие с точкой зрения, еще ранее озвученной Министерством обороны, согласно которой при отсутствии такой армии советские танки легко пройдут всю Европу вплоть до Пиренеев.

В начале июля Аденауэр заболел: его хронический бронхит обострился и перешел в воспаление легких — таков по крайней мере был официальный диагноз. Уколы пенициллина помогли быстро справиться с инфекцией, однако пациент продолжал жаловаться на слабость и в середине месяца вместе с дочерью Либет отбыл на отдых в Швейцарию. Там, в горном местечке Бюргеншток, неподалеку от озера Люцерн, он провел месяц и в середине августа вернулся в Бонн.